среда, 17 июля 2019 г.

Глава семнадцатая. Возвращение домой

  Так идут они вперед, шаг за шагом, больные, полузаморенные голодом, без  снаряжения, поредевшими рядами, и в глазах у них непостижимое: спаслись от преисподней...  Путь ведет обратно — в жизнь.
                                                   Эрих Мария Ремарк. «Возвращение»

— Вам водку и еще что?

— Спасибо, девушка, больше нам ничего не надо.

  Взяв два флакона беленькой, мы отправились искать укромный уголок среди спящих жилых дворов Минеральных Вод, дабы поужинать и отметить свое возвращение на Родину. Мы, — это те, кто с нашей группы в двадцать человек отказались ехать в расположение части в Подмосковье на такси, сочетая по дороге эту радость с «шашлыками-пивом-девочками». Денег у нас не было. Только одно воинское требование на плацкарту, выписанное одновременно на эти же самые двадцать человек из полетного листа, ну и съеденные уже наполовину сухпайки. Мы — это я, Панфилыч, Эдик и еще один парень из пехоты, которого мы встретили на вокзале и взяли с собой за компанию.

Алексей Колесников и Дмитрий Караичев встречают Новый 2001 год
  Поначалу мы решили было совершить распитие в теплом коридоре мирно спящей комендатуры, где даже имелся один стул, но вовремя одумались, и решили схорониться от греха подальше, — неровный час, разбудим своими разговорами мирно бдящих дежурных, а встречать Новый год в камерах гарнизонной гауптвахты нам не улыбалось.

  Это был тихий дворик неподалеку от вокзала. Ничего особенного. Детская площадка, песочница и небольшой столик. Мороз уже спал по сравнению с прошлой ночью, которую предыдущая партия переночевала стоя на снегу, возле взлетной полосы в Ханкале, и греясь возле одной тлеющей покрышки. Одним словом, это был относительно тихий и теплый для декабря вечер. Место было выбрано весьма удачно. Не было сидячих мест, да мы народ не гордый, и постоим. Идиллию нарушал только вой какой-то приблудной дворняги, за что-то на нас ополчившейся, да и этот вопрос вскоре разрешился двумя половинками кирпичей, запущенных куда-то в темноту на слух.

  Когда визг убегающей собачонки умолк в соседних дворах, стол уже был сервирован по первому разряду. Хрустальные бокалы нам заменили колпачки со снарядов, а в качестве праздничного угощения служил офицерский сухпай, который Панфилыч припас на свой светлый дембель. Подобная роскошь объяснялась тем, что ему, как недоучившемуся в военном училище курсанту, служба вооружения доверила должность завскладом. Военный склад, — не самое козырное место, — это не ГСМ, не вещевой и не продовольственный, — пропить нечего, а за пропажу с него можно было легко пойти под суд. Тем не менее, это место позволяло заводить знакомства среди остальных кладовщиков, чем он и воспользовался, накопив «нештяков» в дорогу.

— Подумаешь, «Бармен», — Панфилыч все никак не мог успокоиться по поводу доводов таксистов, — да он у меня на складе ящики таскал.

  Первый тост был тот же самый, что и третий. Не чокаясь. За пацанов, которым не повезло. Тихой неспокойной рекой текла беседа в перерывах между выпивкой. Строились планы. Чувствовалось ощущение всеобщей эйфории. Наконец-то! Вырвались! Не все дотянули до этого полугодового финиша. Шесть с половиной месяцев назад была партия где-то на 160-200 человек, а декабре полетные листы выдали где-то на 80-120, если не меньше. Кто-то не выдержал и вернулся раньше, кого-то попросили, а кому-то просто не повезло. А теперь каждому, кому посчастливилось спустя полгода приземлиться в Маздоке, причиталась просто гигантская по нашим представлениям сумма, которую большинство из нас никогда не держало в руках. Все свято верили, что потратят эти деньги с умом, коренным образом изменим свою жизнь, а главное — никогда уже больше не вернутся на взлетную полосу Ханкалы. Так мы мечтали, едва вырвавшись оттуда.

  После того, как две бутылки были приговорены на свежем воздухе, и даже остатки горохового концентрата (редкостная гадость) догрызены, мы вернулись на вокзал, намереваясь благополучно переночевать там, а уж наутро посетить комендатуру. Повторюсь, что она нам нужна была только для одного, — обменять требование на плацкарту с двадцати человек на троих, имевшихся в наличии. Одним словом, не приняли у нас это требование в кассе, потребовав предъявить указанного сержанта.

  Однако мирному нашему сну на вокзале помешала внезапная тревога. Разбудил всех Панфилыч, и сказал, что надо срочно линять на другую станцию, благо электричка была на подходе. Не задавая лишних вопросов, мы последовали за ним, и засели в практически пустой вагон.

  Я уже было собирался «отбиваться», то есть засыпать, как тут мне в ноздри ударил резкий и забытый запах. Оказалось, что какой-то усатый мужичок на соседней скамье достал воблу, и уже собрался было употребить ее вместе с пивом, — «девяткой» «Балтики».

— Слышь, мужик, дай-ка рыбки кусну, — вежливо обратился к нему я.

  Слега ошарашенный мужичок протянул мне воблу, от которой я тут же отломил кусочек и машинально передал кому-то из пацанов. После этого я, ничтоже сумняшеся, протянул руку к бутылке пива, и так же вежливо попросил у него:

— Дай-ка пивка хлебну.

  Сделав пару глотков, также инстинктивно передал дальше бутылку Эдику.

  Следует отметить неподготовленному читателю, что в этих моих просьбах не было ничего хамского, а тем более некультурного. Просто за полгода понятия об этике, в силу окружающей обстановки, сократились до минимума. Соответственно и лексика претерпела значительное упрощение. Например, приставка «-ка» на самом деле обозначал выражение «не будет ли столь любезен достопочтенный сударь, не отказать мне в маленькой любезности с его стороны». Жаль только, что мало кто об этом догадывался из окружающих. Ну и тот факт, что с соседом машинально делились каждым сухарем, это уже тоже выработалось на уровне безусловного рефлекса за полгода жизни в земляках.

  Тем не менее, Панфилыч, как самый трезвый из нас, кинулся на амбразуры заглаживать ситуацию, и даже не только проследил, чтобы скромное угощение вернулось по кругу к хозяину, но и начал грузить оного «базарами», то есть заговаривать ему зубы. Дескать, сами мы не местные, вот «бомжуем» на Родину, в родимую часть, и «копья» на кармане не маем.

  Доехали, таким образом, без эксцессов до Георгиевска, кажется, где и заночевали на креслах вокзала, под охраной более совестливого мента, калмыка по национальности (даже обыскивать нас он не стал, — даже странно). Утром хлебнули водички с местной колонки, ополоснулись и назад в Минеральные воды.

  В пробудившуюся и бдящую днем военную комендатуру Минвод нас пустили только со второго раза. Первый раз подняли крик, мол, что это за грязные оборванцы, и почему не по уставу одеты. Имелось в виду, что у всех вместо уставных, в наличие были только вязанные шапки самых различных цветов — черного, серого и даже коричневого. Опять-таки, бородатые, что греха таить. Шевроны и иные знаки различия военнослужащих российской армии начисто отсутствовали. Отдельное нарекание вызвала нечищеная обувь, — так мы не то, что крема, ваксы солдатской полгода в глаза не видели. А посему у нас на сапогах ровным слоем лежала еще курчалойская грязь.

  Одним словом, нас выгнали на улицу, дав совет «хотя бы сапоги помыть». Облепив колонку возле этой самой комендатуры, это пожелание мы все же исполнили. Изложив суть дела во время второго захода, поначалу были посланы на три буквы по той же причине, что и в кассах дальнего следования, - или приведите того самого сержанта, на которого выписаны ваши требования, или тоже катите до Москвы на такси. Так объяснил нам усатенький старлей из комендатуры, чистый, в поглаженной форме и пахнущий одеколоном.

  Настал решающий момент, и слово взял Панфилыч:

— Товарищ старший лейтенант, денег у нас нет, но есть пара офицерских сухпайков.

  Старлей дернулся, помялся, окинул нас мышиным взглядом и спросил:

— А остальные из этого списка точно не вернутся, и не потребуют своих билетов?

— Да они уже небось к Москве, бухие и счастливые подъезжают.

— Так, Вы двое — марш на улицу, а с тобой, — указал он на Панфилыча, — отдельно потолкуем.

  Спустя полчаса мы стали счастливыми обладателями требования на воинскую плацкарту, выписанную на Панфилыча, как старшего. Правда, есть теперь было практически нечего, кроме остатков пары «деревянных» солдатских сухих пайков, но это были сущие мелочи. Впереди нас радостно ждала Россия, с теплыми объятьями ментов, обыскивающих нас на каждом шагу.

  В торце вокзала Минеральных Вод было одно кафе, которое, если мне не изменяет память, носило название «Экспресс». В нем мы обедали и поужинали. Неофициальное его название, — «Маленький Сайгон» или «Приют контрактника». Приятной особенностью гостеприимного сервиса в данном кафе является то, что там совершенно бесплатно разогревали на сковородках кашу из солдатских консервов. Для этого надо просто подойти к маленькому окошку в углу слева, и протянуть свою консервную банку с кашей, — взамен, спустя какое-то время, выдавали сковородку с уже разогретой на ней кашей.

  Для обеда мы обменяли у вокзальных бабок на рынке рядом тушенку на водку. Лучший курс бартера был в Прохладном, — за одну банку тушенки давали одну бутылку настоящей осетинской «палёнки». К ужину мы уже доподлинно знали, что водку можно достать и в самом этом заведении, хоть она и не присутствовала на прилавках. Кафе как кафе, типичное для Кавказа. С отдельными огороженными кабинками по бокам. 90%  обитателей этой забегаловки в тот момент составляла серо-зеленая прокопченная солдатская масса, дожидающаяся своего поезда. Кто-то напротив улыбался и спьяну хвалился, что, несмотря на все «шмоны», везет домой гранату Ф-1, и показывал ее под столом. Кто-то постоянно мелькал туда-сюда на своих костылях, в бушлате с шевроном ВДВ. Одним словом, здесь было комфортно и уютно среди своих собратьев. Нас все еще распирала радостная эйфория от осознания факта, что живые и едем домой, и мы даже улыбались в эти первые сутки по возвращению. Это потом каждого из нас, вместе с непрекращающейся бессонницей и пугающей тишиной, начнут напрягать эти непонятно чему улыбающиеся лица прохожих. А тогда, поначалу, казалось, что весь мир принадлежал нам.

— Парни, а Вы знаете, почему у нас все так классно получается? — вопрошал между тостами Панфилыч, — Потому что мы, — банда!

  В перерыве между обедом и ужином, мы командировали его в кассу за билетами. Я настаивал на том, чтобы подождать пару часов, и поехать через мою Воронежскую область. Но он в последний момент все же решил взять билеты на поезд, идущий через Харьков, дабы побыстрее отчалить отсюда. Так или иначе, но обменяв последнюю тушенку на водку, мы сели в поезд, имея съестных припасов на полторы сутки пути всего лишь одну бутылку водки и пару овощных консервов на троих. Впрочем, повторюсь, для нас это были сущие пустяки по сравнению с тем, что мы наконец-то возвращались домой.

***

  Украинскую границу мы миновали довольно легко. В отличие от российских ментов, харьковские прикордонники нас даже «шмонать» не стали. Кто-то прошел мимо по коридору плацкартного вагона, и мимоходом спросил:

— Хлопцы, оружие есть?

— Неа, — ответил кто-то из нас, даже не повернувшись.

***

  Главным насущным вопросом для нас был продовольственный. То есть, ехать приходилось пару суток, а из еды оставалось только по банке овощных консервов на закуску. Денег у нас не было, продать тоже ничего. По большому счету, к голоду русскому солдату не привыкать, но определенный дискомфорт все же был. Как ни странно, нас накормил буханкой хлеба и дал бутылку минеральной воды один попутчик, - чеченский ветеринар из Гудермеса, который куда-то направлялся со своею невесткой.  Сидели, общались на различные темы в одном купе, не знаю почему, но он поделился  с нами, и мы, едва поблагодарив, тут же набросились на эту буханку, и съели ее на троих. Согласен, зрелище было дикое. Перед тем ветеринарным врачом было неловко, когда вечером я разговаривал с ним, обсуждал, кажется символику чеченского герба, как тут откуда-то нарисовался Эдик, совершенно нетрезвый, и начал хвалиться тем, как однажды он возвращался с самохода, и сжег по пути одну местную бензоколонку.

  Я встал, извинился перед попутчиками, и оттащил его в соседний вагон, откуда он появился. Собственно, меня интересовал только один вопрос, — где он взял выпивку? Как оказалось, они с Панфилычем нашли какого-то контрактника, который отдыхал в отпуске и возвращался в Москву. Самое главное, — у него была еда, которой он с радостью поделился, ну и водка, куда же без нее.

  А между тем, приближался Курск, и передо мною вставал вопрос, - продолжить ли движение дальше со всеми, или сойти по дороге, как я и планировал изначально, то есть сначала добраться домой, а уже потом рисковать ехать в часть за деньгами. Панфилыч и Эдик уговаривали остаться с ними и вместе ехать за расчетом в Калининец. Однако, моя врожденная осторожность и интуиция взбунтовалась, требуя сначала вернуться домой, избавиться от этого запаха костров и самодельных печек, прояснить обстановку на подступах к воинской части, и уже потом выдвинуться, но уже в гражданской одежде. К тому же, как рассказывали, все равно в очереди за деньгами пришлось бы проторчать пару дней на КПП, в Подмосковье и без денег, что было чревато. Одним словом, я решил не рисковать и заехать сначала домой, где у меня на сберкнижке лежала фантастическая для меня в те времена сумма, — полторы тысячи рублей, которые уже давали пространство для маневра.

  Мы попрощались с парнями на перроне Курска, и дальше наши пути разошлись. Не буду описывать свою Одиссею через Касторное до Воронежа, а потом, через Лиски до своего родного города на электричках.

***

  Как выяснилось потом, я совершенно не прогадал с тем, что решил заехать по пути домой за деньгами и попытаться отоспаться. Как мне рассказала мать Володи, офицера из взвода управления, добыть деньги в Калининце вот так вот, с поезда было чревато, — в окрестных лесах уже нашли пару трупов. Во-первых, даже если бы и получил бы сразу деньги, то меня выдавал бы запах дыма, и на меня тоже бы устроили охоту на пути от части, через Голицыно и до Киевского вокзала. Во-вторых, неизвестно, на что бы я жил минимум пару дней, которые бы прожил на КПП, стоя в очереди за деньгами. Неизвестно, где бы ночевал, — в ближайшей бюджетной гостинице номер стоил 80 рублей в сутки. А наличности, как уже сказано, пехоте на руки не выдавали, в отличие от тех, кто служил в комендатурах. Да и «деревянный», то есть «совковый» сухпай, что нам выдали всего три дня перед «взлеткой», то есть неделю назад, давно уже был съеден. Нам еще повезло, что в Ханкале мы успели благодаря Панфилычу улететь в тот же день, — некоторые там люди застревают и на неделю и на две, пытаясь сесть на хоть какой-нибудь вертолет, — без магарыча летунам это просто невозможно. К тому же 25 января аэропорт Ханкала закрывалась на новогодние праздники. После выжить там можно только лишь встав на довольствие в местном лагере, где поселяли в кишащих платяными вшами  палатках и ставили в различные наряды, вроде дежурных по роте. Понятное дело, что никто здравомыслящий на это не подписывался, предпочитая мерзнуть стоя на морозе возле взлетной полосы в ожидании борта.

  Рассказывают, что кроме Ханкалы и организованных колон, с которыми не каждому удавалось выводиться, был еще один вариант довольно рисковый вариант покинуть Чечню, - на некой единственной электричке с восстановленного вокзала в Грозном до Прохладного или Минвод, — точно не помню. На нем обычно покидали оккупированную территорию самые отверженные, — солдаты строительных батальонов. Им выделялись в качестве железнодорожного гетто два вагона, в которых вместо стекол была фанера (местные, как правило, регулярно бросали в них камни). Однако, возвращение на этой электричке, — спорт не для слабых, — говорят, одного-двух в день успевали зарезать. Поэтому безопаснее или примкнуть к какой-нибудь колонне, или попытаться через Ханкалу.

  Володя потом рассказал, что ему сильно повезло, — он добрался до Москвы буквально за один день. Такое возможно, только если, прилетев из Ханкалы в Моздок, попасть на один из рейсов на военном самолете до подмосковного Жуковского. Кажется, он бывает по вторникам и по пятницам. Он летел не один, а с попутчицей, — с одной женщиной то ли с медсанбата, то ли с батальона связи. Ему просто по-королевски повезло по дороге, — мало того, что повезло с этим бортом, так у него еще и родня какая-то жила в Жуковском, — кажется сестра. Приземлились они вечером и переночевали у нее. Володя рассказывает, что с порога сестра сразу же отправила их по очереди в ванную, — запах стоял просто нестерпимый. Кстати, он не стал увольняться, и отпросился у начарта в отпуск между двумя контрактами. Через месяц он вернется назад,  и будет продолжать служить в нашем полку, правда, уже не во взводе управления, а в минометной батарее.

  По приезду я узнал, что Алексей Иванович, с которым мы разминулись, и который все же уехал, правда, позже меня, тем не менее, уже вернулся к тому времени. Попал он служить на этот раз в комендатуру в Шатое. После того, как практически все населенные пункты Чечни были взяты под федеральный контроль, для того, чтобы удерживать власть на местах, мало было блокпостов и расквартированных в полевых условиях войск. Для этих целей создавались еще и укрепленные оборонительные пункты, — комендатуры, — фактически казармы со своим гарнизоном, превращенные в крепости.

  Служба в комендатурах имела свои плюсы и минусы. Несомненный плюс, — им выдавали на руки небольшую наличность на текущие расходы. Нам-то в лесу копейки не перепадало, поэтому, о том, чтобы купить за полгода, например, нижнее белье, — об этом только и приходилось мечтать. Для того, чтобы купить в селе ту же зажигалку за 5 рублей для растопки печки, нужно было продать солярку или стеклотару, — в основном трехлитровые банки. Разумеется, поход в село, минуя все посты и «фишки», был нелегальным, и приравнивался у нас, в  пехоте к самоволке на свой страх и риск.

  По сравнению с нами, «комендачи» жили буквально в раю. Мало того, что в месяц они получали где-то по тысяче рублей, — совершенно фантастическая и нереальная сумма для пехоты, так еще имели свободный выход на местные рынки. Среди минусов в службе в комендатуре стоит отметить тот факт, что рассчитывали по зарплате их тоже на месте службы. То есть, если мы за деньгами ездили в Подмосковье, то им вновь и вновь приходилось прорываться в Чечню, уже гражданскими, чтобы выстояв очередь неделю у вечно пьяных «фиников», получить деньги еще за очередную пару месяцев из прослуженного полугода. Разумеется, возвращающиеся с наличностью из Чечни солдаты находились еще в большей опасности, чем в подмосковном лесу, — осетинская милиция буквально устраивала облавы, задерживая на каждом шагу, не говоря уже о том, что на них охотились таксисты и сутенеры. На моей памяти Алексей Иванович так вот пару раз ездил, примыкая к какой-нибудь партии или колонне, ставя мужикам магарычи, пока в 2001 году не ввели доверенность на получение сразу всей заработанной наличности в сбербанках по месту жительства.

  Служил он опять гранатометчиком. К тому времени владел практически всеми видами стрелкового оружия, включая пистолеты, снайперскую винтовку СВД, пулеметы, гранатометы. Мог наводить и стрелять с зенитной установки и миномета. Тем не менее, он опять пошел в «граники». Причина этого выбора была проста, — взвод, вооруженный автоматическими гранатометами АГС-17, который постоянно дежурил со своими постами на крыше комендатуры, не имел в то время никаких командиров из-за нехватки офицеров, то есть, был предоставлен сам себе. Соответственно, Алексей Иванович напросился к ним в их банду, «проставившись» по приезду.

  Жили они в теплой казарме с железной печкой относительно неплохо, постоянно пребывая в запое. Впрочем, не стоить обольщаться, что жизнь у них там была сахар и мед, — все бывало, — и подрывы, и обстрелы. Свой солдатский хлебушек они честно отрабатывали. На досуге Алексей Иванович развлекался тем, что совершенствовал свои боевые навыки. Например, однажды потребовалось взорвать до конца местную школу, развороченную шальным снарядом, чтобы заново отстроить ее. Поскольку со специалистами было туго, то Леха и вызвался, - во время штурма Грозного пехоте давали взрывчатку для того, чтобы проделывать дыры в домах. Взрыв школы, — событие неординарное, и наблюдать за этим зрелищем сбежалась вся местная детвора. Алексей Иванович утроил им мастер-класс по подрыву учебных заведений. То есть разрешил деткам слепить из пластита фигурки их любимых учительниц, и показал, как правильно и куда им вставлять детонатор.

  Вообще, Леха легко находил общий язык с местными. Рассказывал, что какой-то местный дедок научил его, как в случае внезапной опасности навскидку давать длинную очередь от бедра не целясь, при этом отпрыгивая в  противоположную сторону. Местный Ваха даже предлагал ему жениться на одной из его шестерых дочерей, заплатив калым в полмешка сахара, - народ в тех краях жил бедно. Однако, принимать Ислам и селиться здесь Алексей Иванович не собирался, - торопился домой, отпраздновать Новый год. Впоследствии в тюрьме, где он просидит больше пяти лет, чеченцы так и не поверят, что он русский, принимая его за своего.

  Уехал он раньше положенного срока, как-то вдрызг поссорившись с местным начальством. Увольнялся почти две недели из-за того, что канцелярия вечно пребывала в непрекращающемся запое. По его словам, почти неделю караулил то ли начфина, то ли начальника штаба. Только отлучился, возвращается, — ему и говорят, — где же ты был, — этот только что приходил в себя, дополз до туалета, накатил еще стакан, и тут же забылся. Тем не менее, рано или поздно, ему все же удалось до конца оформить все бумаги, положенные по увольнению, получить за пару месяцев «боевые», а главное, — уехать из этой завоеванной республики.

  Так в декабре мы оба снова оказались дома, и даже успели встретиться в центре родного города под новогодней елкой, запечатлев это памятное событие на фото.

Комментариев нет:

Отправить комментарий