воскресенье, 26 мая 2019 г.

Глава шестнадцатая. Дембель

На следующее утро мы в последний раз лежим на передовой. Стрельбы почти не слышно. Война кончилась. Через час  нам  сниматься. Сюда нам никогда больше не придется вернуться. Если мы уйдем, мы уйдем навсегда.

Эрих Мария Ремарк. «Возвращение»

  За три дня, 20 декабря:

– Ну что, Дима, добился своего? – два комбата, – два командира батареи, старый и новый, уже третий на моей памяти, решили порадовать горячей новостью с утра. Ради этого они и пришли в восемь утра к моему блиндажу. «Старому» было от силы 23 года, по званию старший лейтенант. «Новый», у которого на одну звездочку меньше, – и того моложе.

– Колонной, говоришь, на дембель поедешь? – молоденький лейтенант не отставал от старого, – сейчас бы, как и они домой в цинке возвращался.

– Юрий Алексеевич, один хрен, хоть пешком пойду. У меня контракт неделю как закончился.

– Похрену всем на твой контракт. Ты еще в списках части. Жди партии. Когда-нибудь туман сойдет. Наладится летная погода, и ты в первой же партии. Замену ты себе уже выучил.

  А туман стоял над Курчалойскими сопками уже недели три. И конца этому не предвиделось. Поговаривают, что несколько парней с пехоты выпросили в штабе полетный лист, рассовали по карманам побольше гранат, и пошли своим ходом. Чечня – она маленькая. Как треть воронежской области. Вроде белгородские ОМОНовцы видели их на блокпосту еще живыми. И больше никаких сведений.


  А тут колонна. Не пустили меня с ней. И вообще никого с артдивизиона. По большому блату несколько человек отпросилось ехать с этой колонной, в том числе и капитан из зенитного дивизиона. Где-то остановились они, и от своей колонны их Газ-66 отстал. Расстреляли их. Подъехали красиво. На белых «жигулях». И в упор из ПК. Четверых с нашего полка. Этот капитан, какой-то прапор и двое контрабасов.

  Вечером Анатолий Алексеевич проходил мимо СОБовки и бросил:

– Готовь шмотки. Завтра партия.

  Вот так вот буднично прозвучали слова, которые я мечтал услышать шесть с половиной месяцев. Весь вечер шло брожение на позиции. Правда, иль нет? В эту партию попадали мы с Мюнхаузеном и Валера. Самые старые на батарее. После нас призывался только Саня с Касторного, Царство ему Небесное, да и то спустя месяц. Теперь Юра, мой земляк с соседнего Павловского района, да Централ из Владимира, на позиции самые старшие остались. Дембеля. Молодежь с умным видом поучают.

  Вечером, в кои-то веки объявили внезапное построение на позиции. Новый КД был явно не в духе.

– Итак, сообщаю всем собравшимся, что завтра состоится партия, – то, что говорил КД, ему самому не нравилось. Уже месяц не было молодого пополнения. И не предвиделось. Ходили невнятные слухи о выводе полка. А с кем выводить-то?

– Обращаю внимание так называемых дембелей, – последнее слово он произнес с нескрываемым презрением, – что я не допущу пьянства на позиции. Пока Вы находитесь в боевых условия. И Вам за это платят.

  Тут я хотел было подать голос и наполнить о двух неделях октября, которые мне «простили». Эти две недели «боевых» я потом так и не выбил. Однако, промолчал. Спорить с этим отморозком было бесполезно.

– Поэтому я предупреждаю, что возможно будет еще одно построение. Кого поймаю, – вместо борта будет зиндан.

  КД стал напротив, и, слегка подавшись вперед корпусом, сделал вид, что принюхивается ко мне. Я сделал преданные глаза, и даже набрал побольше воздуха, чтобы невзначай дыхнуть на него. Настроение у КД окончательно испортилось, и, пробормотав что-то невнятное и сплюнув, он ушел прочь с позиции. 

***

  Не успел КД уйти с этого последнего для меня вечернего построения, как Старый Саня, у душа горела, и который знал о моих запасах, хлопнул меня по плечу и спросил:

– Ну что, Диман, выпьем сегодня с тобою зелена вина, а? Проставляешься?

– А куда я денусь в подводной лодке? Святое дело.

  Вода на местном ручье – полное дерьмо. Жесткая. Плохо со спиртом ферейновским мешается. Совсем башню сносит.

  А на утро построили нас. «Прошмонали» на позиции родные комбаты. Отвели к «взлетке». Там обыскали уже полковые офицеры. Большая партия оказалось. Человек 80-120. Полгода назад нас раза в полтора больше было. Аж в двух «Коровах» нас тогда в Автурах высадили. Не все дошли до финиша. Кто-то разорвал контракт раньше. Кто-то под «дизуху» попал. Кому-то просто не повезло.

  Дали каждому по три сухпайка. На всю дорогу. К моему великому разочарованию, – «деревяшки», то есть, старые советские. Всю жизнь мечтал об овощных консервах со свеклой и прочей гадостью. Мясных только по одному на паек. Соответственно предупредили, чтобы мы на батарейную сечку и сухари не покушались. Дескать, нам трех «деревяшек» до самого дома хватит. Спросил, – а что если мы вдруг неделю на «взлетке» проторчим? Риторический вопрос.

  Разбили всю партию на группы по 20 человек. Из расчета по двадцать на один полетный лист, то есть на вертолет. Соответственно, в каждой двадцатке назначили старшего, – какого-нибудь старшего сержанта, которого мы в первый раз видели. Мне потом никто не верил, что из Чечни добирались сами. Без офицеров. Пехота, хоть и гвардейская.

   В первый день никто не улетел.

  На другой день все повторилось. Два «шмона». На позиции и на «взлетке». За весь день только первая двадцатка улетела. Заблудился Ми-8 с какими-то журналистами. Пока они, не отходя от кухни ПХД, брали интервью у геройского хозвзвода, пацаны, не долго думая, влезли на борт. Немного с перегрузкой, но улетели. Журналисты перед отлетом успели сообщить, что 25 декабря Ханкала закрывается на праздники. Кто не успел, то опоздал. Дико завидовали этому борту. Наверняка встретят Новый год дома, а не в полку, и не на вшивых нарах сборного пункта при аэропорте.

  Так в Чечне я провел еще одну, самую последнюю и самую длинную в 2000-м году ночь.

  Вечером дали цели. Попросили нас помочь. Какая-то операция крупная была против масхадовцев. В последний раз мы вместе с остальными расчетами пополняли боеукладку. В последний раз носили 50-килограммовые болванки и заряды к ним по обледенелому брустверу к орудию.

  Вот и наступило 23 декабря 2000 года.

  На третий день вторая двадцатка ушла прямо с утра. Ну, все. Наша следующая. Ждать пришлось не более двух часов. Какой-то генерал пролетал мимо, заодно у нас приземлился. Забрались внутрь. Там на сиденье лежал какой-то подарочный кинжал. По виду больше напоминал скифский или сарматский акинак. На это место никто не стал садился. Генеральское. И вообще все стоя, как в трамвае. В тесноте, да не в обиде. Лететь-то минут пятнадцать-двадцать от силы. Полгода этого полета ждали.

  В конце концов, с генеральскими потрохами набилось 28 человек. Однозначно перегруз. Летуны были крайне недовольны. Мол, не грузовик. Минут пять вертолет вообще не мог оторваться от земли, наконец, поднялся над лесом, и полетел вдоль заснеженных склонов.

До Ханкалы добрались быстро, где и встретили нашу вчерашнюю партию, тех, кому мы так завидовали. Им так и не удалось вылететь в Моздок в течение всего вчерашнего дня. Последний рейс был в 16:00. Ночевать в палатках аэродрома они категорически отказались, хоть им и клялись, что всех вшей недавно вытравили. В итоге, всю ночь они провели, толкаясь на морозе, согреваясь какой-то шиной, которую подожгли рядом со взлетной полосой. Двадцать человек на морозе вокруг одной тлеющей автомобильной шины. На другой день вся их партия выглядела как пленные немцы под Сталинградом.

  Они нам успели передать добрый совет. Просто так из Ханкалы никто не улетит. Желающих слишком много. Поэтому необходимо было приплатить летунам, то есть пилотам, по 300 рублей на полетный лист, то есть за двадцать человек. Вскоре после этого они улетели на одном Ми-8 вне расписания. Мы же заняли очередь на МИ-26, и первым делом нас «прошмонали», хотя до нас очередь еще не дошла. На этот раз ФСБ-шники. Они всегда обыскивают всех несколько раз в сутки перед каждым вылетом, кроме одного. Почему-то никогда на моей памяти они не проверяли перед последним рейсом в 16:00, то есть перед нашим. Впрочем, к тому времени, нас и так уже успели пару раз обыскать на «взлетке» этого аэродрома.

  Скинулись на «бакшиш» пилотам, кто сколько мог, и заслали бывшего курсанта Панфилыча на переговоры. Пехоте в горах денег наличными не выплачивали ни копейки за полгода. И, тем не менее, 300 рублей в нашей двадцатке мы все же наскребли. У одного даже 50 рублей нашлось, – огромное состояние. Продать чеченцам литр солярки можно было за 2 рубля. Пустая стеклянная банка «уходила» за 5 рублей, как и литр бензина. Это в комендатурах народ регулярно напивался, – им хоть что-то в виде наличности ежемесячно на руки выдавали. А у нас в пехоте, все приходилось добывать самим, и продавать теткам в деревне, куда приходилось пробираться минуя все посты и засады разведчиков.

  На борт пилоты «Коровы» брали по 104 человека. Положено 100, но брали 104 и не одним больше. 200-е, то есть трупы, как и 300-е раненые безногие и безрукие считались наравне с остальными. Поговаривают, что рекорд был поставлен в Таджикистане во время гражданской войны между «Вовчиками» и «Юрчиками». Тогда в Ми-26 влезло 254 мирных жителей, и она даже чудом взлетела. Оставшихся, тех, кто не смог влезть в этот последний рейс, таджики просто вырезали.

  Когда подходило время погрузки, уже темнело. Первыми на борт пустили безногих и безруких. Затем привезли в мешках наших пацанов. С «пятнашки». Тех четырех, которые пытались выехать колонной. Нагнали мы их, значит. В полутьме один из пилотов переспросил – сели ли ребята с нашего полка, то есть из нашей партии. Значит, не зажал Панфилыч общаковую казну. В дело пустил. Отсчитали 104. Сто живых и наших четырех однополчан в мешках. Напрасно одна женщина, неизвестно как здесь оказавшаяся, уговаривала пилотов взять еще и её. 104 – сакральная цифра и нарушать ее нельзя.

  Не знаю почему, но почему-то был уверен, что 23-го декабря я всё же улечу. Почему именно в этот день, не знаю, но была такая уверенность. Эта некая звериная интуиция выработалась у меня давно и не раз выручала.

  Мистическая картина, когда у «Коровы», то есть у Ми-26, закрываются сзади люки. Как в фильме «9-я рота», увиденном позднее. Только когда они захлопывались, были еще сумерки, а открылись они спустя минут сорок на освященной только звездами взлетной полосе аэродрома Моздока. Что чувствовал я в течение этого полета в темноте, среди остальных молчавших солдат? Не знаю. Пожалуй, ничего. Когда летом, в июне 2000-го, летели туда, было светло. Народ был возбужден, радостен  и испытывал эйфорию. Один паренек в тельняшке даже допил с горла бутылку водки, и выкинул её через иллюминатор (он явно умел с ним обращаться). Видать не в первый раз он на «Корове» летал. Парень радовался, что он снова в Чечне, в привычном ему мире.

  А вот обратный зимний полет происходил в полной тишине и в кромешной темноте. Поймал себя на мысли, что мой яловый сапог упирается в один из мешков с трупами. Полное безразличие. Какое-то пьяное тело, глумливо и глупо улыбаясь, расстегнуло мешок с этим покойником и долго шарило у него где-то в районе груди или карманов. Привычным таким движением. На все это я и присутствующие взирали с абсолютным безразличием. Что-то со всеми с нами стало. Навсегда.

  Когда же нашему взору, наконец, предстали звезды над Моздоком, то первые, кто нас встречали, были таксисты. Наспех обыскав нас, представители местной комендатуры тут же стали предлагать свои услуги в качестве перевозчиков аж до Подмосковья.

  Всё. Война позади. Добрые дяди-таксисты предлагали простую схему. Они нас отвозят на своих машинах до самого расположения полка в Калининце. Не доезжая к московской области, наши фамилии по сотовому телефону (большая редкость в те времена) скидываются в штаб, где на тех, кто приедет, составляют отдельную ведомость. Деньги приносят прямо в машину за забор. Не надо стоять два дня в очереди, – отработанная схема. Плюс, как бонус, по дороге к услугам пассажиров все забытые за полгода удовольствия: шашлыки, пиво, девочки с дороги, – всё включено. И за эти комплексные услуги всего-навсего пять штук при расчете таксистам с носа. Правда, по последним слухам, с последней партии взяли аж десятку, да и то, по выходу сдали браткам, которые тоже свое срубили. Вполне возможно, что так и было, – «боевые» войскам урезали, и каждый стремился напоследок получить по максимуму.

  Завязался спор. Предъявили таксистам эти слухи. Они начали «козырять» тем, что подвозили «самого Бармена». И даже стали показывать фотки. Это такая живая легенда нашего полка, – после первого полугодового контракта тут же подписал второй, и, пока не мог догнать «пятнашку», воевал против боевиков вместе с «гантамировцами». Сейчас их задним числом почему-то называют «кадыровцами», но я помню исконное название чеченских ополченцев во времена, когда ни о каком Кадырове еще никто не слышал.

  Старый, – уж от кого не ожидал, стал бить себя в грудь и кричать, что он «знает Бармена». Блин. Мудак, – это навсегда. Для меня, получавшего на последней работе всего 800 рублей в месяц на вредном производстве кожевенного завода, запрошенная сумма оказалась слишком фантастичная. Жаба задушила. Кроме меня так же отказались Панфилыч и Эдик. Напрасно Валера, служивший в первую кампанию еще в артдивизионе 131-й Майкопской, той самой, уговаривал меня поехать со всеми. Тут, на «взлетке» Моздока, мы с ним и попрощались. У каждого своя дорога.

  А нам троим достались воинские требования аж на 20 человек. С ними мы и пошли пешком по бетонке до вокзала. Семь километром бодрым шагом. Кажется в 19:00 нас ждала электричка до Прохладного, – а там уже можно сесть на скорый поезд до Москвы. Первые, кто нас встретил на перроне, были менты. Обыскивать нас им радости не доставляло, – мы не из комендатур, наличных денег при себе не было. Тем не менее, свое дело они сделали. Обыскали до нитки, прощупав каждый шов. Еще удивились, что за «гвозди» я везу? Это была обгоревшая шрапнель (3Ш2), которую решил сохранить  на память. Так нас встречали. «Шмон» на каждом углу. Транспарантов с приветствиями точно не приметил.

  В кассе дальнего следования нас ожидало первое разочарование. Наши воинские требования на железнодорожные билеты отказались принимать. Мол, у Вас их на 20 человек, и старший сержант такой-то за главного. Покажите-ка нам его. Попытались объяснить, что он давно уже на такси в Москву едет. Бесполезно. Типа и Вы, мальчики, давайте туда же, вслед за ним, благо желающие подвести до Подмосковья вились буквально под ногами, одолевая своей присказкой: «такси-девочки, такси-девочки». В конце концов один милиционер, обыскав нас, посоветовал ехать в Минеральные Воды и обратиться в местную комендатуру для разрешения этого вопроса. Честно говоря, не помню уже, как мы добрались до Минвод. Или на электричке, или на рейсовом поезде, стоя в тамбуре, и заплатив проводнице. За два дня нашей Одиссеи между Минеральными Водами и Прохладным, нам троим пришлось несколько раз пропутешествовать туда-сюда. Даже между делом заночевали на вокзале в Георгиевске.

  Я вообще тогда предлагал добираться до Ростова-на-Дону на «собаках», то есть на электричках. Мне бы хотя бы до Воронежской области. До Россоши, а там лично я и пешком согласен был идти до родной хаты. Но нас было трое. Панфилыч сказал, что будем с утра брать приступом комендатуру. Как выяснилась, она уже была наглухо закрыта. Пока обсуждали план действий на завтра, некая женщина из Пензы на перроне в Минводах поинтересовалась, – кто мы и откуда. Оттуда. Домой бомжуем.

  Разговорились. Попросила поднести ей чемоданы до вагона. Не отказали. На прощанье неожиданно выдала на всех аж целых 200 рублей. У нас глаза навыкат, – отвыкли от таких крупных сумм. Пару раз отказывались для приличия. Но взяли. Первая же реплика, когда поезд отошел:

– Ну что, в магазин?

  Вам не понять, с каким чувством мы шли по улицам Минеральных Вод в тот вечер. Город сиял волшебными разноцветными новогодними огнями, и был он в тот вечер на удивление красив, а уж после леса и землянок мы таращились буквально на все. Картину портили только надоедливые частники, преследовавшие нас повсюду и достававшие своими присказками: «такси-девочки, такси-девочки».

  В ближайшем магазине за прилавком стояла белокурая полногрудая казачка лет тридцати. На нее мы вылупились как на Венеру Милосскую, сразу позабыв, зачем пришли.

– Что Вам?

– Скажите девушка, а это какой город?

– Минеральные Воды, – произнесла она голосом замороженного робота.

  Видать ей довелось видеть и не таких даунов ошарашенных, поэтому подобный вопрос не вызвал у нее удивления. Единственное, что бросалось в глаза, – это то, как она морщилась и старательно воротила от нас нос. Это потом мы поймем, почему никто не задавался вопросом, – откуда мы. Нас выдавал неистребимый запах. Даже после того, как мой бушлат провисел несколько месяцев на балконе, он сохранил едкий запах лесных костров и самодельных печек в землянках. Когда же по приезду домой я появился в этом наряде в сберкассе, то первым делом кассирша спросила меня, – не занимаюсь ли я копчением чего-либо. Тогда же, в этом магазине Минвод, мы этого еще не понимали.

  Все было в диковинку. Белокурая женщина разговаривает с нами, да еще на русском языке. Свихнуться можно.

– А страна? Страна это какая?

– Россия. Вам водку и еще что?

– Спасибо, девушка, больше нам ничего не надо.


Комментариев нет:

Отправить комментарий