вторник, 13 ноября 2018 г.

Глава пятнадцатая. Осенний рёв начарта

  Вместе с заменой более опытных и успевших повоевать офицеров на молодых, зеленых, а то и вовсе алкоголиков, продолжалась изнашиваться техника. Железо тоже устает. По инструкции, ствол орудия необходимо менять через каждые 1000 выстрелов, для учета которых при каждом орудии велись специальные журналы. Если им верить, то еще в Грозном в начале 2000-го года общий «настрел» был в среднем по три с половиной тысячи выстрелов, и продолжал наращиваться по нескольку десятков залпов в день. То, что эти орудия не разорвались во время стрельб летом, – это поистине чудо, которое не могло продолжаться долго. Уже в начале осени участились случаи, когда экипажи отказывались открывать огонь, боясь «затяжного выстрела». Одна за другой самоходные орудия откатывались на ремонт за позиции, где надолго застревали.


  Если в начале осени у нас было четыре из шести орудий действующих на батарее, то через пару месяцев осталось одно, которое всерьез подумывали передать соседям, а нашу вторую  батарею вообще снять с дежурства. В таком случае под вопросом оказались бы боевые, а с ними и так было напряженно, – тем, кто призывался осенью, закрывали уже не по 30, а только по 20 боевых в месяц. Да и пополнение личного состава новыми контрактниками случалось все реже, – сказывались гулявшие уже полгода слухе об отмене боевых. Народ увольнялся по окончанию срока службы, а заменить было некем. При этом нагрузки только росли. Появились новые наряды, – необходимо было выставлять дополнительных часовых на позиции. К тому же, если летом мы не знали что такое заготовка дров, то теперь приходилось с утра в виде барщины валить лес для женщин и штабных, а после обеда еще и успеть раздобыть запас дров для себя, дабы самим не замерзнуть до утра. 

  Во всем этом был только один позитивный момент, – конец срока моего контракта неумолимо приближался. Здесь, на позиции, народ считал не дни, оставшиеся до «дембеля», а сколько денег заработали. Ближе к концу срока, интерес к этой сумме падал, и появлялось только одно желание, – поскорее отсюда вырваться и уйти на взлетную полосу, чтобы вернуться домой.

  А между тем батарея загибалась и разваливалась. Имущество пропивалось парой алкоголиков из числа контрактников, а молодой комбат все никак не мог понять, почему вдруг исчезли все инструменты. Я прекрасно понимал, чем рано или поздно может закончиться весь этот бардак, и всеми силами стремился перед «дембелем» вырваться из связистов, дабы не оказаться крайним. Не было бы счастья, да несчастье помогло, – благодаря октябрьскому зиндану почти на две недели наша батарея лишилась единственного связиста. Незадолго до этого состоялось прибытие последнего за осень человека в качестве пополнения. Поначалу я поднял было вопрос о том, чтобы обучить его ремеслу связиста, мотивируя тем, что мне вскоре увольняться и пора бы уже готовить замену, но тщетно, – комбат не внимал моим просьбам. Однако, в мое отсутствие вопрос решился сам собой. Вышел из ямы я, – а он уже принял бразды. После возвращения полка из очередного ВМГ я, дежуривший неделю после зиндана во взводе управления, и вовсе «забил» на дежурство в родной батарее, заявив, что раз мне меньше месяца служить осталось, то пускай новенький и остается на связи, а я уж лучше уйду в наряды. Пришлось, правда, переселиться из родного СОБовского блиндажа в землянку расчетов, но это были сущие мелочи.

  Считаю это своим сказочным везением. Я заступил в нескончаемый наряд на посту, который находился на краю обрыва между штабными палатками и селом. Кажется, поначалу я не сменялся ровно три недели, – на «фишке» стояли через каждые 4 часа безо всяких разводов, по 12 часов в сутки. Оставшееся время тратилось на то, чтобы выспаться, поесть, простираться и заготовить дрова. Ну, и, конечно же, кому-то по очереди приходилось еще и топить. Не высыпался, зато далек был от всех остальных артиллерийских дел, спокойно отсчитывая оставшееся время до «дембеля». И когда над лесом в очередной раз заревел начальник артиллерии, я был уже не дежурным связистом, а простым часовым, от которого мало что зависело.

***

  Случилось это на третий день празднования Дня Артиллерии. На первый все было красиво и волшебно, – даже запросили в группировке повесить над селом пару залпов  «люстр», то есть осветительных снарядов в качестве салюта. В селе как раз свадьба была, и им такая иллюминация оказалась очень кстати. Офицеры арендовали за бутылку коньяка гитару и два вечера подряд наяривали «Артиллеристы, Сталин дал приказ». В том, что случилось на третий день, обвиняли и буссоль, и сбитую точку наводки, – здесь мнения разнятся. Только как сейчас помню, – шел я утром с поста сменившийся и вдруг услышал, как на весь курчалойский лес и окрестные сопки заревел бегулой наш начарт. Выл он страшно о навек загубленной своей судьбе, которую, казалось бы, уже и не исправишь.

  Однако, всё обошлось. Молоденький двадцатичетырехлетний командир третьей батареи, через некоторое время, воспользовавшись отсутствием КД во время очередной ВМГ, закосил под язву и сбежал из района боевых действий в постоянное расположение части. Всё. Для него война благополучно окончилась, – больше его с этой болезнью не имели права привлечь в командировку. Над курчалойскими сопками воцарилось сумеречное спокойствие, моросящий туман, переходящий в дождь, и мелкий дождь, переходящий в туман. И только по ночам окрестную тишину нарушал рев пьяного командира первой батареи, в очередной раз заблудившегося, застрявшего в грязи и запутавшегося в колючках.

***

  Было уже половина четвертого ночи, когда сквозь моросящий туман мелькнул фонарик проверяющего. «Ну, наконец-то, – подумал я, – а то уже боялся, что уже прощелкал». Спрятавшись за буком, дождался, когда он зайдет, наконец, на территорию моего поста, и крикнул привычное:

– Стой, два!

– Пять! – ответил проверяющий. Сегодня это был сам начарт.

  Начальник артиллерии разогнулся в полный рост и вышел из-за кустов. Его седина была хорошо различима даже в полумраке. Не раз во время полевых выходов, передав координаты, он валился на траву и отчаянно крестился, моля Бога, чтобы наши же каленые болванки, шелестевшие над самыми верхушками деревьев, не накрыли бы нас самих. Неудивительно, что в свои сорок лет он уже был совершенно седым.

  Подойдя к обрыву, он какое-то время смотрел на соседнюю сопку. Неожиданно спросил меня:

– А что там, Дима, в ту ночь было слышно?

«Хрена себе», – удивился я тому, что начарт знает меня по имени.

– Да все как обычно, товарищ подполковник. То пулемет долбит, то волки воют. Да, вот волки-то накануне всю ночь выли. Как чувствовали, заразы.

– Волки? – начальник артиллерии удивленно повернулся и задумался.

  После повернулся, посмотрел на меня, и произнес, глядя куда-то вдаль:

– Ты, это самое, насчет того, что было тогда, не в обиде?

  Тут уж я совсем опешил. Не разговаривают так начальники с подчиненными. Даже наедине. Промолчал.

– Я Вас не за то бил, что Вы за водкой в деревню ходили, а за то, что без автоматов.

  Ну, это, мягко говоря, не совсем верно. Кое-что у меня с собой было. Левое, конечно. Когда понял, что в засаду к нашим разведчикам попали, сразу скинул. А то, что на себя записано – дурных нет таскать в самоходы. И так добра левого, хоть ярмарку вооружения для развивающихся стран устраивай. Вон в пехоте в какой-то роте устроили проверку, – пяти автоматов нет, зато левых в три раза больше. И откуда они только берутся?

  А у нас, у артиллеристов, хоть гранаты забрали, но все равно по рукам много чего гуляло. Плюс Ваня, когда на дембель уезжал, раздарил свою коллекцию «Берет» и «Вальтеров». Абрек, так тот вообще АКСУ под бушлат прятал, когда в деревню с канистрой ходил. Да мало ли. У меня вон, в МТЛБ два «Шмеля» валялись, нигде не числившиеся, не говоря уже про обрез двустволки. Да и вообще. Сколько КД нашу «мотолыгу» не обыскивал, всегда что-то новое находил. То связку тротиловых шашек, то еще что. Но больше всего нового  командира дивизиона сводила с ума моя карманная Библия в кожаном переплете. Он даже кличку мне тогда придумал: «Ветхий Завет в Новом переплете», – а так, обычно всех связистов у нас «Пейджерами» обзывали.

  Что же касается того, что начальник артиллерии в примирительном тоне поднял тему расправы офицеров и разведчиков над пойманными по пути в село артиллеристами, то, скорее всего этому было простое объяснение. На другой день после того, как Генку и Саню Зуба убили, Саня, мой бывший напарник, сел на борт и умотал на большую землю. Помню, сообщил я ему тогда про погибших пацанов с нашей батареи, а он только улыбнулся в ответ. И это когда все, под впечатлением того, что у своих ребят мозги соскребали, все черные ходили. По прилету он первым делом побежал стучать в военную прокуратуру Алабинского гарнизона на пытки со стороны офицеров и разведчиков. Я вот как-то не сподобился, хотя травму в ту ночь получил серьезную, – когда меня пытали переменным током, кто-то из разведчиков пнул со всего размаха прикладом по спине. После этого я почти неделю после выхода с зиндана отлеживался на досках во взводе управления, да и вообще на мягком матраце спать стало нестерпимо. Мне потом мать одноклассника спину правила, – на какое-то время три позвонка в грудном отделе встали на свои места.

  В конечном итоге именно эта травма стоила мне военной карьеры, – весной, уже во время моего третьего контракта, когда я служил у чучковских спецов в Урус-Мартане, из-за огромных нагрузок (а таскать связистам на себе приходилось прилично) эти три позвонка снова напомнили о себе. Даже автомат не мог поднять, когда в очередной раз хрустнуло. Пришлось увольняться посреди неоконченного контракта. Причем, не по травме, полученной, напомню во время выполнения боевой командировки, а с волчьей статьей по разрыву контракта якобы с моей стороны. Ну, а поскольку в этот раз позвоночник я сорвал весной 2001 как раз во время отмены боевых, и, как следствие, волны массовых разрывов контрактов, то в эту мою травму решительно никто не поверил из доблестного спецназовского начальства. Даже военврач побрезговал проводить осмотр, мотивируя тем, что, во-первых, рентгеновского аппарата у него нет, а во-вторых, «разведчик заболевает один раз», – последнее было презрительно им брошено сквозь зубы. У них, у военных медиков, скорее всего своя особая клятва Гиппократа. В результате, в середине мая 2001 года меня отправили на большую землю с партией разорвавших контракт, да еще в попытались в нагрузку сунуть чьи-то вещи, – и это при том, что я лишнего килограмма не мог поднять. По пути я вышел на станции Лиски, дабы сделать рентгеновский снимок в родной поликлинике. Диагноз гласил «компрессионный перелом трех позвоночников грудного отдела». С этим снимком и комментариями гражданского врача я вернулся в рязанский поселок Чучково, где в то время располагалась 16-я бригада Спецназа ГРУ, – последняя воинская часть, в которой мне довелось служить.

  Однако, как выяснилось, в мое отсутствие и без моего ведома меня уже уволили задним числом. Причем по статье разрыв контракта со стороны военнослужащего, то есть якобы с моей стороны. И это при том, что вообще не писал рапорта на увольнение. Тем не менее, меня незаконно уволили, поставив в качестве даты разрыва контракта с моей стороны 18 мая. Так, начавшись 18 июня 2000 года, мое участие во второй Чеченской войне было внезапно прервано 18 мая, то есть ровно через 11 месяцев. По её итогам я был вышвырнут из Вооруженных сил с поломанным позвоночником, с якобы разорванным с моей стороны контрактом. Повторюсь, по волчьей статье, не дававшей мне возможности еще раз подписать контракт. С как минимум двумя разорванными наградными листами и со справкой о боевых, которая впоследствии поможет поступить в МГУ имени Ломоносова вне конкурса. Правда, перед тем, как я первый раз попытался поступить в Московский Университет (а поступил я фактически с третьего раза), мне пришлось пережить два года безработицы. В первый год я вообще не мог поднять больше килограмма, пока местный мануальный терапевт, который правил мне спину, не посоветовал необходимые упражнения, чтобы закачать мышцы спины. На следующий год, с уже закаченной подобным образом спиной, я работал в Москве на стройке, таская мешки с цементом на 11-й этаж на углу Дмитровки и Петровского сквера. И только в 2003 году предпринял новую попытку поступить в Университет после всех неудач в 90-х.

  Что же касается того военного врача из чучковской бригады, то уверен, что за эту командировку он получил все заслуженные ордена и медали. Вот только мой земляк и однополчанин сержант Иван Васильевич Кашкин, подорвавшийся во время ночного рейда разведки под Танги-Чу 26 апреля 2001 года, и представленный за это к Ордену Мужества, так до сих пор, спустя вот уже 15 лет, так и не получил обещанной награды.

***

  Ночь изначально обещала быть скучной. Смена смене идет, ОЗК поверх бушлата и АК-74М под мышкой. Темнота и редкие выстрелы ленивых часовых в округе. Кому-то спать, а кому-то всю ночь торчать тут под дождем у самого обрыва. Пост ответственный, – палатки начальственные и женские рядышком.

  Пообвыкнув и познакомившись втихаря с часовыми соседних постов, я уже готов был куда-нибудь спрятаться на охраняемой территории, подальше от начальственного глаза в ожидании «неожиданной» предутренней проверки. Вздохнув, и позавидовав лишний раз часовому на ПХД, примостился у раздвоенного ствола бука за каким-то колючим кустом.

  Однако, мирный покой мой был внезапно нарушен.

– Сударыня, позвольте мне, как джентльмену, проводить Вас внутрь Вашей палатки! – заревел над позициями бас начальника артиллерии.

– Не стоит, полковник, – мне уже пора спать, – ответом был тихий, но отчетливый шёпот.

– Никто же не узнает, – трубный голос, оглушавший всех часовых в округе, выдавал принятую орущим накануне дозу осетинской "Балтики" (здесь – водка в плоских бутылках с парусников на этикетке, а не пиво).

– Не в этой жизни, полковник. До свиданья, – коротко отрезала женщина с погонами прапорщика старшему по званию.

  Несолоно хлебавши, обломавшийся подполковник отправился срывать свое неудовлетворение на часовых. К счастью, начал он не с меня. Не прошло и пятнадцати минут, как на той стороне оврага раздался его зычный голос «Взвод управления, в ружье!». Судя по доносящимся децибелам, местные часовые тоже слышали оттуда его давешнее воркование на моем посту.

  Через пять минут команда повторилась с еще большим истеричным надрывом. Изредка его крики прерывались короткими очередями и одиночными выстрелами. «Бля, да туда же совсем молодого поставили», – вдруг вспомнил я, – «Жаль паренька. Пять суток минимум». К счастью, я ошибся. За то, что недавно прибывший в войска солдатик положил целого полковника мордой в грязь, согласно букве Устава, и предложил ему осветить фонариком себе лицо, ничего в действиях оного на трезвую голову предосудительного не нашли. Его за другое после в зиндан кинули, – не суть. А так, пока наметилась веселая ночка со стрельбой-пальбой, попытками восстановить ущемленную справедливость и неоднократной проверкой постов.

  Меж тем, в действие этой ночной пиесы включились новые персонажи, – на территорию моего поста проник еще одни офицер, и, пригнувшись, украдкой направился к одной из женских палаток.

  По Уставу, я его должен был окрикнуть и запросить пароль. В случае заминки, – повторить сцену, бушевавшую на той стороне оврага (территория моего поста была ограничена двумя оврагами под углом в 90 градусов, – с одной стороны – чеченское село, с другой – ПХД). Однако, у каждого правила, даже у Устава, есть исключения. То есть совершенно было ясно, зачем майор Н., замполит соседнего батальона, среди ночи крался к палатке одной из прапорщиц. Поэтому я и не стал тревожить ночную тишину, и второй раз за ночь не рискнул запросить пароль. От греха подальше.

  В палатку майора впустили тихо. Шума и скандала, как непрошеному гостю, устроено не было. Решил отойти подальше от той палатки, дабы не волновать свою простату тем, что могу невольно услышать.

  Тем временем, мое внимание привлек негромкий кашель, раздавшийся из зарослей неподалеку. Не проронив ни слова, постарался тихо, но и особо не скрываясь приблизиться сквозь сизый туман к источнику звука. Им оказался старый усатый часовой с соседнего поста. Привычным жестом он потряс кистью руки перед своим серым лицом, как бы вопрошая – нет ли у меня спичек? Отрицательно покачал ему в ответ головой.

– Мда, вот и меня зажигалка закончилась, – вполголоса прошептал он после того, как я приблизился вплотную.

–  А этот, что опять к своей зазнобе?  – продолжал он,  – Ничо. Наутро у него разживемся, – сплюнул, – Он завсегда в пять утра через мой пост возвращается. С собой носит. Дань за проход платит исправно. А еще можно на курево развести.

  Замполит Дон-Жуан – находка для часового. Не КПП на Золотом мосту, не блокпост с большой дороги, но и то хлеб. Зажигалки, как и курево, являлись своеобразной валютой, на которую можно было обменять что угодно. От консервов и дефицитного в полевых условиях нижнего белья, до импортных вальтеров и берет, с которыми можно спокойно ходить в самоход за водкой, не опасаясь прощелкать табельное оружие. Если нет никаких выходов и мародерки, то можно на стеклянную трехлитровую банку в деревне поменять. Цены твердые, — одна банка  – пять рублей или одноразовая зажигалка. Шесть банок,  – и считай флакон осетинской водки "Балтика" у тебя в кармане (попадались за 30 рублей, хотя чаще за 50).

  Под утро, ещё по темному, подкрался проверяющий. Однако вычислить его заранее и приготовиться не составило труда, так как неизменный маршрут пролегал по периметру лагеря через соседние посты. И услышав зычное повторяющееся с интервалом в несколько минут «Стой, два?», понял, что скоро и ко мне пожалуют. Ждать пришлось недолго. Как лось по кукурузе, ломился на мою территорию какой-то офицер в брезентовом плаще.

–  Стой, два? – нарочно крикнул я так, чтобы соседи на ПХД приготовились в свою очередь.

– Семь, – вяло и кисло ответил мне проверяющий, и смело разогнулся, – О! А у артиллеристов даже ОЗК есть, – зависти своей он даже не скрывал.

  С пехоты значит. Эти вечно оборванцами ходят. Вроде и больше всех добывают на ВМГ и зачистках, но куда только все девают. Им, не то что нам, – пить можно. Негласно, разумеется. Это у нас за это прежний КД командирам батарей, капитанам по званию, в морду прикладом за запах перед строем преподносил. Артиллерия – вещь серьезная. Ошибка дорого обходится.

  А между тем временем, рассветало. Я спрятался за ореховым деревом, и стал поджидать свою жертву. Ждать осталось уже недолго. После последних стонов и шороха, из палатки вынырнул самый счастливый в эту ночь замполит. Однако убежать ему не удалось.

– Здравья желаю, товарищ майор, – вполголоса поздравил я его с успешным ночлегом, и вежливо преградил ему путь, внезапно возникнув перед самым его лицом. Знаков различия на нем не было, однако часовые в полку узнавали его за версту. В отличие от нашего козла капитана Никитина, как-то порвавшего мои наградные, соседям с замполитом повезло.

  Мужик он был толковый, и сразу оценил обстановку.

– Так, тебе, солдат, чего надобно? – сразу и без предисловий перешел он к главному.

– Да мне бы это, не одолжили бы Вы, товарищ майор, зажигалку, к примеру. А то моя совсем уж выдохлась. Печь в блиндаже растопить нечем.

  Без вздоха и сожаления, замполит из соседнего батальона расстался с ценным товаром и опрометчиво направился в сторону поста моего давешнего собеседника. Но как только он ступил ногой на территорию оного, как тут же из-за кустов выскочил усатый часовой и с ликованием уже в три четверти голоса рявкнул:

– Стой, три? – его полный восторга голос как бы вещал, что он тоже всё видел, и не зря провел ночь в засаде.

  Торг был неуместным, а посему и недолгим. Вожделенная зажигалка и пара сигарет перекочевали в карман страждущего. Едва распрямившись, майор с грустью направился к своим позициям, предвкушая встречу еще как минимум с тремя часовыми.  Дождь давно закончился, и только легкий туман стелился по дну оврага. Полк просыпался, а значит, скоро близилась и моя смена.

***

  Эти нескончаемые последние недели на посту длились не вечно. Рано или поздно, где-то за неделю до окончания контракта, меня сменили, и я отоспался вдоволь. На пост меня ставили и позже, но уже через день, а то и через два, лишь бы занять чем-либо. Про какие-то обязанности связиста я уже и слышать не хотел:

– Всё, ребята, привыкайте, что меня здесь уже нет. Мне, может быть, завтра домой на «взлетку» идти.

  Однако, неожиданно для всех, когда спал снег, позиции нашего полка накрыл густой туман, который стоял плотной массой еще почти две-три недели, и не позволял сесть ни одному вертолету. Только из-за этого мой светлый «дембель» несколько задержался, и я едва успел улететь домой перед самым Новым годом.

  Отстояв смену в последний раз на посту, я заметил что-то странное в селе, на окраине которого возвышался обрыв, за которым стояли наши штабные палатки. Долго не мог понять, – что не здесь не то? Наконец до меня дошло, – на улицах горели фонари, а из окон домов лился какой-то неестественно яркий свет. Как оказалось, впервые за многие годы,  в этом чеченском селе появилось электрическое освещение.

Комментариев нет:

Отправить комментарий