четверг, 4 октября 2018 г.

Глава четырнадцатая. Черная полоса нашей батареи

«16 ноября текущего года в период с 12.00-13.00 в районе населенного пункта Ахкин-Ча-Борзой при заготовке дров неизвестными (предположительно бандгруппой) из автоматического оружия калибра 5.45 и 7.62 были расстреляны пять жителей данного села. Также были убиты с особой жестокостью двое военнослужащих 15 МСП, тела которых доставлены в Ханкалу.»
Из сообщения информагентств за 2000 год.
Позиция 2 гусеничной батареи артдивизиона 15 мотострелкового полка в Ахкинчу-Борзой
Позиция 2 гусеничной батареи артдивизиона 15 мотострелкового полка в Ахкинчу-Борзой. 2000 год.
  Где-то на стыке лета и осени 2000 года многое успело поменяться в жизни не только нашей второй гусеничной артиллерийской батареи, да и всего дивизиона. Полностью сменилось руководство. Улетел КД (командир дивизиона), прошедший девять месяцев вместе с полком от перевала Харами, через Черноречье в Грозном и сквозь Аргунское ущелье. На его место встал недавно прибывавший капитан, который некоторое время успел побыть на должности начальника штаба, но ничем на этом посту нам не запомнившийся – именно у него в качестве хобби появится коллекционирование заключенных в зиндане. Наш комбат (командир батареи) Анатолий Алексеевич ушел на его место, то есть стал НШ, а командовать батареей прислали молодого кадрового старлея, который терялся в боевой обстановке когда потоком шли цели, которые необходимо было срочно рассчитывать, но при этом не прочь был выпить. Вместо одного уволенного в запас СОБовца прислали сразу двоих молодых и даже кадровых лейтенантов, но тот "пиджак", что уехал на дембель, стоил таких десятерых. Даже КП, то есть командир полка, и тот сменился. Прежнего, прошедшего сквозь огонь и воду, летом подменял Ярцев, кажется, – из замполитов. На смену ему осенью пришел Завизьон – тот самый, что не смог зимой с 1-м полком взять Черноречье и вместо них бросили нашу «пятнашку». Улетел от нас и замполит артдивизиона, которого за бездействие травили все боевые офицеры – на прощанье он провал все наши наградные листы. В их числе были пара моих медалей – «За боевые заслуги» и что-то помельче – Суворова или вообще Жукова.

  А тут еще началась откровенно «черная полоса» в жизни нашей батареи.  Что поделаешь – жизнь, она такая – то полоса белая, то полоса черная. Удача не вечна. Не успеваешь ты привыкнуть к течению обстоятельств, как меняются вводные, и корректируются правила, под которые заново приходится подстраиваться. И внезапно ты снова начинаешь считать не дни, а часы до конца командировки.

***

  Помню, еще в начале осени я зачем-то проходил мимо того орудия с бортовым номером 624 буквально за пару часов до взрыва – на память о нем у меня до сих пор хранится солдатский алюминиевый котелок с этим номером. Кажется, заимствовал у их экипажа на время молоток. Вернулся, что бы отдать – кто-то кивнул – положи, дескать, на броню. Так он и остался в мой памяти, лежащий на еще невредимой САУшке.

  Начало пожара я толком не помню. Какой-то нарастающий шум и крики. Выглянул из блиндажа посмотреть, что там творится – а посреди позиции столб пламени от башни поднимается. Возможно, я должен был доложить от этом в штаб артдивизиона – только все это происходило на глазах у всех, так что, скорее всего, даже в штабе полка, что через пару сотен метров – уже и так видели. Тем не менее, я вернулся в блиндаж, дернул рычаг вызова, и спросил у трубки телефона безо всяких позывных:

– Володь, видишь?

– Ага.

  Ну, значит, и докладывать некому и нечего. Если повыше, в штаб полка, то уже и без меня передали. Никаких указаний ни от кого не было, посему я спокойно вышел из блиндажа, чтобы спрятаться за бугром. Как мне показалось, никто толком не знал, что делать в таких случаях, когда горит САУ, начиненная полным боекомплектом. Единственные разумные действия в такой обстановке – уйти подальше в укрытие.

  Впрочем, как оказалось, никакой связи и не нужно было – над позициями ревел мощный голос начарта, и, стоит признать, его советы оказались самыми полезными. Вся эта суета и паника вызвала у меня только обостренное чувство аппетита. Вокруг росло масса диких груш, и пока горела эта САУшка, я успел съесть с десяток, аккуратно выглядывая из-за того бугорка и наблюдая за пожаром. Рано или поздно все замерло, все кто мог, отбежал на безопасное расстояние и ждал неминуемого взрыва из укрытия. В этой обстановке раздался первый звонок. Взял трубку, представился. Мне предложили сбегать на первую батареи и проверить – все ли покинули их расположение – почему-то там никто не отвечал.

– Блеать, да они стопудово давно уже все сдернули, потому и молчат, – возмутился я. 

– Это приказ, беги и проверь! – кричал мне Вова.

– Да Вы там что, совсем уже двинулись на всю голову – а если взорвется?

– Это приказ – только и вопил в истерике Вова.

  Чей, я даже не спросил. А надо было. Сбегай на первую батарею. Ага. Между горящим орудием и складом боеприпасов. «Мудаки» – только и подумал я. Единственный человек, который проявивший хоть какую-то осмысленную инициативу в это время – это механик-водитель взвода управления, который зачем-то завел штабную МТЛБ и отогнал ее из своего укрытия подальше, за позиции третьей батареи. Для чего это он сделал, он потом так и не смог объяснить. Но какой-то плюс от его действий все же был – тем самым он оборвал провода, подключенные к его «мотолыге». С одной стороны – дивизион лишился связи со штабом полка, а с другой – благодаря этому мы не смогли получить массу откровенно идиотских приказов, которые в панике рождались буквально в паре сотен метров от нас. Но, увы, этот приказ я все же успел получить. 

  Другого я послал бы на три буквы, но перед Вовой как-то было неудобно. Во-первых, совсем недавно мы с ним почти неделю провели вместе в зиндане. Во-вторых, свои пять суток он получил из-за меня. За то, что я пять дней не спал, и, страдая от галлюцинаций, перепутал «плюс» с «минусом», послав несколько залпов куда-то в гору, мне дали шестеро суток, а ему, как принимавшей но не проверившей стороне – пятеро. То есть его вины в случившемся не было, но, тем не менее, он мне ничего не высказал по этому поводу. Просто вдвоем с ним пятеро суток валили тупой ножовкой буковые деревья, а ночевали в глиняной яме глубиной в три человеческих роста.

  Одним словом, пришлось бежать мимо лежащих в несколько рядов ящиков со нарядами, по объему с десяток-другой КАМАЗов, и погребка горящего орудия, где еще снарядов тридцать было.

  Домчался до позиции первой батареи. А у них все прекрасно и замечательно. Все, кто не убежал – попрятались, и глубоко. В штабной палатке у них точно никого не было, но кто-то закричал из укрытия, чтобы я слинял от греха подальше дальше. В любом случае, ловить там было нечего. Вернулся в себе – за пригорок, возвышающийся над позицией. Что-то передал Володе, то есть связисту взвода управления. Спрашиваю:

– Нам-то что делать?

  Нам – это трем-четырем контрактникам, спрятавшимся за тем бугорком, на котором находилась СОБовская палатка нашей батареи и мой блиндаж. Ответа я так и не дождался. Самое разумное было бежать – но мы и так были за этим бугорком как в укрытии. А вот если бы кинулись по открытой местности – неизвестно, чем бы это закончилось. Одним словом, мы остались, раз за разом осторожно выглядывая на позиции, и, активно поедая груши, комментировали происходящее в духе «хорошо горит». Внезапно раздался второй звонок из моего блиндажа.

– Не ходи – посоветовал мне кто-то.

  Но телефон звонил все настойчивей. Чертыхнувшись, я забежал в свой блиндаж и поднял трубку:

– Да?

– Дим, посмотри, что там? Вроде стихло все.

  Звук на улице, и правда, поменялся. Скорее всего, кончились так долго взрывавшиеся патроны, и сгорел весь порох. Я выглянул и встал на пороге своего блиндажа. Внезапно стал нарастать какой-то резкий гул, а столб пламени поднялся на рекордную высоту – выше любого из окрестных деревьев. Видно было хорошо – от моего блиндажа до горящей машины было не более 50 метров. Хлопок был негромкий. Даже странно. Как оказалось потом – солярка закипела. Снаряды, что характерно, не детонировали. А их там 45 было. Плюс погребок рядом в пяти метрах. И склад в метрах тридцати – КАМАЗов на десять потянет – на все окрестности хватило бы.

  Следующие несколько секунд только и слышен был шелест – это сыпались на землю сквозь листву осколки. Я обернулся – справа в метре от меня, на целлофановом покрытии нашего блиндажа, который защищал его от дождя, было явно несколько дырок от мелких осколков, размером с сантиметр. Зато крыша СОБовской палатки, стоявшей у меня за спиной, была пробита насквозь дырой, размером с мою голову. То есть, какой-то крупный осколок все же пролетел надо мною. Что-то  вроде триплекса приземлилась и возле нашего полевого туалета. И все. На мне точно даже царапины не было.

  Дым рассеялся, и нашему взору предстал лежащий искореженный корпус бывшей самоходной установки. Башня исчезла совсем. Погнутый ствол орудия лежал где-то на полпути к ПХД, а передний борт, вместе с бульдозерным ножом валялся рядом со связистами штаба полка. Вокруг воронки лежали и дымились черные болванки снарядов. Круче всего вышло с катками. Они облегченные. Из дюралюминия. Один приземлился возле РМО. Километр точно будет. Вся ремонтная банда на радостях три дня потом гуляла. Они на этот несчастный каток столько добра списали… Говорят, что одной только солярки с десяток бочек пустили налево.

  Зачем-то сразу же, к месту взрыва подъехала водовозка – ее водитель потом долго не мог дать вразумительного ответа – для чего он подвез воду к дымящимся останкам. А над позициями вновь раздался громоподобный голос начальника артиллерии:

– Автомат, дайте мне автомат, я убью его!

  Водитель водовозки замешкался, сразу поняв, что эта фраза относится непосредственно к нему. Однако, к счастью, как только все началось, штабной дивизионный истопник, не долго думая, сгреб в охапку все оружие из их палатки, и побежал куда-то в лес от греха подальше.
– Не лей воду на болванки! Они раскаленные, взорвутся! – начарт попытался сформулировать свою мысль иначе.

  Водовозка тут же начала сдавать назад, развернулась и исчезла за позициями взвода управления. Все было кончено. Кто-то кричал о сборе у штаба дивизиона. Взяв с собой автоматы и подсумки, мы пошли, обходя дымящуюся позицию лесом. Среди штабных палаток рвал и метал начарт и прежний КП, то есть командир полка.

– Все собрались? Где экипаж орудия?

– Их нет, – зачем-то ответил за всех я.

  Поскольку где-то впопыхах затерялась моя шапка, то вид у меня был довольно траурный. Начальник артиллерии ухватился за седую голову и присел. КП, тот, что не боевой, а из замполитов, стал причитать над его головой, что де, ржавая железяка, – черт с ней, лишь бы люди остались живы. Впрочем, зря мы волновались за них. Как только начался гореть порох на полу под башней, экипаж успел выпрыгнуть изнутри, и все десять минут, пока орудие горело, они, не останавливаясь, бежали, успев домчаться аж за РМО и медсанбата. Одним из последних, кстати, выскочил Мюнхаузен. Именно в то время тот самый Мюнхаузен и получил свое прозвище. Не потому, что любил приврать, а за то, что летал хорошо. Вот только не на ядре. Когда в САУшке начал внутри на полу гореть порох, то все начали оттуда выскакивать изо всех щелей, превзойдя все возможные нормативы. И только он малек замешкался. Взрывной волной, – одной из первых, его и вынесло через люк. Штаны даже прожег. Не повезло тогда Мюнхаузену с этими штанами. Сколько не скулил он, сколько не писал рапорта о порче имущества – молодой комбат каждому новому рапорту был только рад. С каждым в РМО бегал. Возвращался через деревню – там воинское имущество менялось на спирт или водку.

  Уже потом, когда болванки остыли, мы вернулись на место взрыва, успев осмотреть его до приезда саперов. Больше всего меня поразило то, что от жара половина болванок раскололось, но, тем не менее, не детонировало. Повсюду лежали потроха этих расколовшихся, но так и не взорвавшихся снарядов – запрещенная шрапнель, напоминавшая гвозди и взрывчатка, больше похожая на хозяйственное мыло. Сейчас, по итогам того, что я видел, мне смешно слышать из новостей рассказы о массовых взрывах складов с боеприпасами из-за какой-то там непогашенной сигареты. Видать по всей стране солдатам-артиллеристам  стали массово выдавать какие-то особы сорта сигарет – с детонаторами. И посылали курить их непременно на складах. И подобного рода «случайные случаи» одно время стали происходить с пугающей частотой. Причем на фоне массово уничтожаемых на полигонах снарядов и закрытием предприятий, производящих боеприпасы и взрывчатку к ним.

  Кстати, там же, среди обломков САУ, я нашел несколько гранат РГД, которые явно не должны были там находиться, и молча принес их нашему новому комбату, чтобы он спрятал их от греха подальше, пока комиссия саперов не сделала далеко идущие выводы. Кажется, он даже поблагодарил меня, за то, что я спас ему задницу, но не уверен.

  Помнится, я еще два дня искал пулемет с башни той САУшки. Само орудие списали, а вот пулемет нет. Попробуй докажи начальству, что не продали? Нужны остатки и непременно с номером. Вот меня комбат и озадачил. А где его искать? Тут передок от этой САУ улетел на 150 метров по направлению к штабу. У меня самого в блиндаже (летом это было еще не землянка, а хибара, сложенная из ящиков от снарядов) стенку завалило, лежанку землей засыпало. Станок бритвенный потом неделю искал на полу, а тут пулемет. Ну, я и разыскивал его усиленно дня два. С утра пойду к кому-нибудь в гости, и там до вечера «ищу». На третий день кто-то об него, точнее об то, что от него осталось, совершенно случайно споткнулся.

***

  Осенью стало заметно, что изменилось отношение к солдатам. Зиндан в артдивизионе вырыли только в середине августа, и почти месяц он практически пустовал, а осенью уже сажали за малейшую провинность, на которую никто летом не обратил бы внимание. А главное – за нахождение в яме перестали выплачивать «боевые». И если мой первый зиндан в августе никак не отразился на моей оплате, то половину октября у меня просто вычеркнули. Не могу избавиться от ощущения, что сверху приходили разнарядки на лишения боевых за те или иные проступки.

  Впрочем, с последними объявленными сутками мне повезло. Приспичило КД в самом начале зимы передвинуть зачем-то одну мотолыгу. Ну и назначил капать капонир меня и еще пару бойцов. Старшим назначил недавно присланного молоденького лейтенанта, командира огневого взвода. Вырыли. Лейтенант тот пожал плечами и отпустил нас. Я воспользовался случаем, нагрел на костре ведро воды и с помощью кружки помылся – купаться на ручье уже было холодно, а ждать передвижные душевые – долго. Пока относил ведро тем, у кого его одолжил на время, услышал истеричный крик КД неподалеку от свежевырытого капонира и поспешил туда. Картина маслом: один новенький боец, увидел приближающегося КД, со страха схватился за лопату и стал зачем-то копать. Один. В отсутствие остальных. Со стороны выглядело, как будто остальные все «забили» на это дело. Одной рукой КД схватился за сердце, а другой за линейку. По всем замерам выходило, что яма под капонир согласно Полевого Устава  должна была получиться на дециметр глубже. Созвали и построили всех виновных. Меня, Валеру, этого молодого бойца в тельняшке, которого КД сразу же стал приводить нам в пример, называя его то морячком, то десантником. Больше всего досталось молоденькому лейтенанту, который нас отпустил, приняв работу. КД буквально довел его до истерики. Дескать, будешь у них старший камеры. Лейтенант тот со страху трясся, а я рядом стою, и молча на солнце смотрю и щурюсь. Прикинул в уме, на сколько суток этот залет «потянет», какая теплая погода после морозов установилась, и пришел к выводу, что ничего страшного – перетерпим. А вот оправдываться перед КД совершенно бесполезно. Он от этого еще больше распирает от удовольствия.

  Мое напускное равнодушие его зацепило за живое. Стал ходить мимо меня взад-вперед, резко разворачиваясь, сокращая амплитуду, и все еще надеясь уловить исходящие от меня флюиды страха. Внезапно также резко он остановился, подпрыгнул, ткнул пальцем мне в грудь, и громко и нервно начал выкрикивать:

– Ты! Да, ты! Что ты тут стоишь и щуришься? Нет, ты не щуришься, ты шкеришься!

  Дальнейшая его речь свелась к тому, что вот, развели тут дембелей всяких, которые на службу забивают, и от работы «шкерятся». Недавно прибывший лейтенант стоит рядом и трясется крупной дрожью от перспективы попасть в декабре на неделю в зиндан, ну, а я же молча стою рядом, и всеми силами изображаю полное безразличие. Одним словом, оказались эти последние объявленные пять суток «условными». Даже вычесть «боевые» забыли.

  Ну, а может, сказался и другой фактор. Мимоходом КД спросил у Валеры, который до этого почему-то не попадался к нему в зиндан, и поэтому толком не знаком – мол, кто такой, откуда родом сам, и где служил раньше?

– Срочку в Майкопской бригаде в первую служил – ответил Валера с чувством собственного достоинства – КД только побледнел.

  Заметил я, что в последнее время он стал меня бояться. Как только Саня, мой бывший напарник по СОБовскому расчету, укатил 17 ноября бортом на большую землю, так первым делом кинулся стучать в военную прокуратуру Алабинского гарнизона. Про то, как пытали нас переменным током и пороли арматурными прутами за поход в деревню за водкой. Одним словом, подобрел ко мне КД на глазах. Как-то днем, во время проверки постов, неестественно осклабившись, даже по имени назвал. Спросил как, мол, дела. А я возьми, да и ответь:

– Как у Бисмарка на его железном перстне написано было – выдал я, припомнив рассказ Гиляровского.

  Зря я это ему сказал. Совсем у меня нет сострадания. Он же привык всю жизнь колхозников бить, а тут ему напарник того, кто на него в прокуратуру жалобы писал, эрудицию проявляет. Наверное, припомнил еще и мою карманную Библию, что нашел в нашей СОБовке во время очередного шмона. Совсем человек стал плохо себя чувствовать. Как меня увидит – так настроение у него и портится. А ну как я по приезду в часть в Подмосковье – вдруг первым делом в прокуратуру кинусь? Стал Анатолия Алексеевича засылать. Мол, маза одна есть. На два месяца остаться. Боевые будут по 30 в месяц закрывать. Всем по 20 после Нового года, а тебе и кто еще останется сверх срока, по 30. Не стал я ему в лицо говорить, что староват я в сказки верить. Ответил в духе, что тороплюсь Новый Год встретить дома.

***

  В середине ноября, ближе ко Дню артиллерии, случилось еще одно крупное ЧП, и снова у нас на батарее – убили двоих наших бойцов. Более того – моих земляков. Генку с Прохоровки и Саню с Касторного. Их попросили помочь заготовить для школы дрова. Обещали накормить. Все же лучше, чем опостылевшая пустая сечка и заплесневевшие сухари. Офицер должен был с ними за старшего поехать. В последний момент почему-то отказался – нашлась какая-то внезапная причина. Не считая пяти мирных гражданских чеченцев в кузове, двое их было. Саня за рулем и Гена за старшего. Вместо того офицера. Последняя ночь у Генки была. На следующее утро, 17 ноября, борт его ждал. Вместе с моим напарником Саней улетел бы. Другой Саня, из Касторного (кажется, погоняло у него было Зуб – а вот фамилии не помню), вроде бы через месяц после меня на батареи появился – вместе с другим земляком – Юрой с Павловского района Воронежской области.


  Потом, про этот случай с двумя погибшими бойцами из нашей батареи мне один майор напомнил. Навещал я как-то в госпитале Бурденко пятерых солдат. На Рабфак к нам в МГУ агитировал поступать. Лежал с ними этот майор одноглазый. В академию готовился. Спросил про тот эпизод. Дескать, подрыв у Вас в то время был. Не, говорю – натурально в засаде расстреляли. Помнится, мы с этим одноглазым майором выпивали как-то позднее вместе с Маргеловым-младшим в гостинице «Салют».


  Одним словом, с пулемета их в упор на обратном пути в засаде расстреляли и гранатами до кучи забросали. Машина в решето. Кстати – та самая, которую летом перед увольнением водил другой мой земляк – Гриша с Победы. Почему-то вся техника, которую я фотографировал своим фотоаппаратом, или взрывалась или сгорала – судьба видимо. Вот не повезло и этой машине, внутри которой оказались Гена и Саня, а с ними еще пятью гражданских местных. Как потом оказалось, их же свои и расстреляли – разведчики. И такое бывает. Дружественный огонь. Вернулись после в свое подразделение и похвалились своими подвигами. Тут-то их и бросили в родной зиндан. Разведбатовский. Кстати, тот самый, в котором они нам на голову ведра с глиной кидали – все вернулось на круги своя.

  Невеселый, одним словом, у нас тогда выдался День Артиллерии.

Комментариев нет:

Отправить комментарий