среда, 19 сентября 2018 г.

Глава тринадцатая. Зиндан

  Знаете, есть нечто общее и святое для всех солдат на Земле. Во время войн горят дома престарелых, школы, интернаты, больницы и родильные дома, взрывами перепахиваются кладбища, рушатся церкви, мечети и синагоги, но невредимо стоят посреди пылающих руин цистерны со спиртом, ликеро-водочные заводы и склады с алкоголем. Изучая в архиве ЦК личные записки Климента Ворошилова и его жены, я с удивлением обнаружил, что крымские подвалы с марочными винами, хранящимися более века, осталось нетронутым к середине 50-х годов XX века. Гражданская война и интервенция, оккупация германскими войсками, многочисленные наступления и неоднократно имевший место массовый голод – все это никак не отразилось на сохранности коллекции вин, которые собирались десятилетиями. Алкоголь – вот то самое сакральное, на что не поднимется рука у любого военного, уничтожающего всё живое на своем пути. Без спиртного на войне никак.


  А еще, такой же незыблемой общепринятой ценностью в войсках считается солдатский сон. Невыспавшийся солдат – это уже наполовину преступник, все помыслы которого направлены только на то, чтобы совершить противоправные деяния, – заснуть на посту, прозевать проход противника  или передать в эфир неточные координаты.

  Как ни странно, тяжелее всего со сном приходилось нам, связистам. Мы постоянно на связи. Когда остальным ночью иногда и выпадает счастье выспаться урывками во время полевых выходов, если не поставят на «фишку», то мы постоянно остаемся на связи. Сутки, другие, неделю… и подменить практически некому. Поначалу, когда штат был заполнен, и с пополнение не было проблем, на батарее в нашем расчете СОБ имелось два связиста, – я и один паренек из Ивановской области, который вскоре уволился. Да и то, виделись мы с ним не часто – в порядке очереди кто-то бывает на полевом выходе, и оттуда передает координаты целей, то есть корректирует огонь вместе с офицерами взвода управления артдивизиона. Одним словом, во время полевых выходов (ВМГ), что в полях, что непосредственно на батарее, и там и там  связист у нас практически всегда один на связи все время.

  Пока в СОБовке служил более опытный офицер из «пиджаков», который после окончания гражданского института девять месяцев кочевал в горах вместе с полком – с ним проблем не было. Ночью он хладнокровно принимал от меня цели, рассчитывал по координатам наводку для орудий относительно точки наводки, а утром в обязательном порядке давал мне отоспаться, подменил до полудня. Для него это было железным правилом – дежурный связист должен выспаться. Ситуация радикально поменялась в худшую сторону, когда этот «пиджак» убыл домой по окончанию срока службы, а на его место прислали кадрового артиллериста, да еще, как на грех, земляка. Им оказался один старший лейтенант, родом из соседней Репьевки, которого поставили нам комбатом, то есть командиром батареи. При этом Анатолия Алексеевича повысили до начальника штаба дивизиона, куда тот с радостью ушел – в артиллерийских делах он был откровенно не силен – нередко путался и медлил с расчетами. Как выяснилось, новенький комбат являлся одноклассником Десанту и Иве, с которыми я вместе служил в разведвзводе 106 погранотряда во время моей первой командировки на Северный Кавказ в 1995-1996 годах. Даже кличка его выяснилось через «солдатский телеграф» – «Дрон». Ко всему прочему, оказалось, что он еще являлся и сыном действующего главы администрации Репьевского района. Вот с ним-то в плане сна я и хлебнул горя – уломать его на то, чтобы этот мажор подменил на пару часов после ночи, было просто физически невозможно – какие только «отмазы» не изобретались с его стороны.

  Особенно тяжко приходилось, когда работала выездная маневренная группа, или ВМГ – цели тогда шли ежеминутно. Их координаты записывали в тетрадку и непременно ручкой – карандашом категорически запрещалось, дабы, случись что, нельзя было подтереть ластиком задним числом, и тем самым уйти от ответственности. Помнится, когда после отъезда «пиджака» из СОБовки (да как же его звали-то?) ближайшее ВМГ затянулось на пять суток, у меня впервые начались галлюцинации от недосыпания. Днем еще было терпимо, но вот ночью мозг безапелляционно требовал сна, и стоило предпринимать немалых усилий, дабы не отключиться. И все это на фоне перегрузки информацией, которую приходилось оперативно принимать и передавать, при этом не допускать ошибок, поскольку от этого зависела жизнь людей. Рано или поздно от недосыпания начинали открываться совершенно фантастические ведения. Смотрю на траву днем – и в упор вижу как в джунглях пальмы колышет ветром. Вместо мышей, ковыряющихся в земле, видятся мне на расстоянии вытянутой руки бизоны и слоны. И море, море где-то совсем рядом колышется и манит окунуться в него. Дернешься, ущипнешь себя за локоть, и дальше продолжаешь записывать координаты целей, где нельзя ошибиться ни на одну цифру, ни на один знак. Хуже всего было ночью, когда со сном уже нельзя было бороться никакими силами.

  Помнится, как-то утром начальник артиллерии, накануне вернувшийся с ВМГ, построил нас, связистов и СОБовцев, дабы устроить всем разнос по результатам взаимодействия во время полевого выхода.

– Ты бы еще на лыжах ко мне пришел – заорал он на молодого бойца с первой батареи, который пришел на построение в самодельных тапках, вырезанных из кирзовых сапог.

  Последний же хранил олимпийское спокойствие, ибо прекрасно понимал, что хорошо обученный солдат, умеющий рассчитывать по координатам цели наводку для орудий, в дивизионе на вес золота – в случае чего, они могли заменить даже офицера. К слову сказать, в рамках взаимозаменяемости расчетов, вскоре и я стал считать себя настоящим артиллеристом – научился рассчитывать с учетом точки наводки эти данные по координатам тремя способами. Правда, ввиду отсутствия калькулятора на батарее, предпочитал пользоваться именно так называемым таблицам Кравченко, представлявшими из себя увесистый том. Однажды мы с Саней, пока новый комбат опаздывал из бани, рассчитали и даже дали команду на открытие огня батареи. Орудия даже успели сделать по первому залпу, прежде чем на пороге СОБовского блиндажа появился запыхавшийся командир батареи с полотенцем на шее. Впрочем, даже если бы мы и ошиблись, то все равно посадили бы его.

– Мало того, что я тебе разрешил ходить без головного убора, раз у тебя там какая-то редкая болезнь с волосами, так ты еще и обуваешься на построение черт, знает как. Руки, солдат,  из карманов вытащи, я сказал! – никак не мог успокоиться начарт.

  Впрочем, далее он прошелся исключительно по делу, матеря нас за то, что долго рассчитываем по координатам, а то и вовсе ошибаемся. Было решено пользоваться впредь исключительно только таблицами Кравченко или же калькуляторами, если у кого оные были. Под занавес этого междусобойчика, начальник артиллерии задал дежурный вопрос – если ли у кого замечания или пожелания. Оные нашлись у меня:

– Товарищ полковник, а как насчет подмены связистам – пятые сутки уже не сплю, боюсь, что перепутаю что-нибудь.

– А вот это дело – мы обязательно подумаем над этим, – начарт сделал глубокомысленное лицо, и, наверное, сразу же забыл, о чем его просили.

  Ночью, несмотря на то, что ВМГ кончилось, заснуть все равно не выходило – цели шли одна за другой. Внезапно, я услышал в наушниках свой собственный голос:

– По хутору близ Диканьки навести, готовность доложить.

  И всё. Сразу очнулся в шоке от услышанного, да и в эфире повисла гробовая тишина. Только что там творилась натуральная война: передавались координаты, корректировался огонь. Кто-то яростно материл кого-то за неточность и разлет, и вдруг все это оборвалось. Наконец, чей-то знакомый голос, который даже не стал называть свой позывной, аккуратно спросил:

– Дима, это ты?

  Делать было нечего, раз уже «спалился». Только и произнес в эфир:

– Ага.

– Так. Ты там ложись, если вдруг будут какие-то цели для Вас, вызовем с соседней батареи, они прибегут и распинают тебя, если что. Все, отбивайся. 

  И я мгновенно погрузился в сон.

  Под утро внезапно дали новые цели. Спросонья, и с тяжелой головой как от жесточайшего похмелья, которое бывает только если смешать массу разношерстного алкоголя, я перепутал плюс с минусом в координатах. Наш молдаванин начарт по одному только градусу поворота орудий сообразил, что стреляют куда-то не в ту сторону, и своим громовым голосом заорал на все расположение, приказав прекратить огонь. Всех СОБовцев и связистов срочно собрали со своими тетрадками и стали вычислять, кто же накосячил. Определить это было легко и просто, – как уже сказано, все записи делались ручкой, чтобы задним числом нельзя было исправить. Поэтому, я и не стал тянуть резину, и вышел из строя.

– Я, товарищ полковник. Не выспался.

– Млеать, да как же Вы меня… Шесть суток!

– Есть, шесть суток.

  Так я первый раз попал в зиндан. К счастью, не к разведчикам, а в нашу, артдивизионную яму. Как в разведбате, у нас никого не били, а так, новый КД (командир дивизиона) Гаменюк (фамилия изменена), любил, бывало, прилечь на краю, и, рассматривая сверху осужденных, подвывать от восторга, когда кто-то обращался к нему с жалобами. Ну, с этим-то хоть всё понятно было – люди, как и различные психологические опыты над ними – было у него своего рода хобби, развлечение, которым он скрашивал себе служебные серые будни.

  Уникальный человек в своем роде. Мало кто в дивизионе не мечтал его убить. Он даже посты ночью с телохранителем проверял, по совместительству истопником, родом из-под Курска, располневшим за полгода на штабной сгущенке и сыре – всем своим видом он отличался от нас, питавшихся исключительно жидкой сечкой и сухарями с зеленой плесенью.

  Все считали КД двинутым на всю голову. Репутацию эту он старался поддерживать всеми силами. Не гнушался избивать перед строем даже офицеров, равных по званию – когда летом он прибыл в расположение с большой земли, то был еще капитаном. Как-то и нам досталось. Напутали наши новоприбывшие лейтенанты со снарядами и расчетом цели. Какая-то крупная чеченская банда пустили дымы, и под прикрытием завесы стала уходить. И тогда нам посреди белого дня дали не просто цель, а внезапно заказали осветительные – оказывается, с их помощью можно было свести на нет усилия с дымовой завесой. Однако в дневное время необходимых боеприпасов даже рядом с орудиями не оказалось. Пришлось сначала выгружать боеукладку и заново заряжать осветительными. Плюс командир батареи затупил, и вместо расчета данных для орудий на основе координат, начал запрашивать подтверждение, очевидно удивившись,  что среди дня и вдруг заказали осветительные. К тому же растерялся, не смог в такой обстановке рассчитать по таблицам Кравченко, и пришлось бегать на соседнюю батарею за калькулятором.

  Одним словом, ушла та банда. Накрылись наградные. Гляжу – бежит командир дивизиона к нам. В своих тяжеленных берцах с высокими каблуками (низенький он). И взгляд у него недобрый. Решил я слинять от греха подальше от СОБовки (летом располагалась в гусеничной МЛТБ). И то он все же успел мне ногой в бок мимоходом засадить. Летехам нашим больше досталось – долго он их пинал.

  К тому же привычка у него была. Все время посмеивался над личным составом в самой глумливой форме. Все хи-хи да ха-ха. Пацаны в дивизионе всё голову ломали над загадкой – что он потребляет – таблетки или зелень? Вроде никакого запаха. Полагаю, что не в траве дело было. Своей дури хоть отбавляй.

  Попал он в первую компанию еще молоденьким лейтенантом. Личный состав – одни уголовники. Тогда всех брали, как и в начале второй. Пушечное мясо. Им кто-то пообещал, что какие-то деньги им выплатят прямо на позиции. Одним словом, во время одного из голодных бунтов, вроде того, в котором участвовал Централ в середине 90-х, ему сломали позвоночник. С тех пор что-то перемкнуло в его голове. Как верно заметил Юрий Алексеевич, наш последний командир батареи, третий за полгода моего контракта – он здесь не рулит, а так, над людьми глумится.

***

  Первый зиндан в расположении нашего полка на новом месте в начале лета выкопал еще Иван Васильевич после того, как на радостях после встречи со мною забыл проверить патрон в патроннике перед чисткой пулемета и напугал случайным выстрелом самого КП. Позднее в нем стали содержать каких-то пленных боевиков в ОЗК,  которые занимались строительными работами, но и от них вскоре пришлось срочно избавляться и прятать их куда подальше, когда после знаменитой зачистке в Шуани к нам в расположение прибыла Элла Панфилова. Ну, а поскольку до разведбата было относительно далеко, или же там еще не успели нарыть своих ям, то кому-то пришла в голову мысль вырыть зиндан в расположении артиллеристов – прямо перед нашей СОБовкой. Помнится, мысль о том, что у него будет собственный зиндан, необычайно воодушевило недавно прибывшего начальника штаба, которого вскоре назначили командиром дивизиона, и он отнесся к возведению его с особой серьезностью, взяв процесс под свой личный контроль.

  В этом зиндане нашего артдивизиона заснувших на посту солдат всегда было гораздо больше, чем пойманных за другие правонарушения, и, прежде всего, «по синьке». К слову сказать, арестантов, посаженных за увлечение зеленым змием, то есть за нахождение в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, было меньше только потому, за полгода стандартного контракта наличные в руки солдатам в пехоте не выдавали. Всякого же рода бартер между местным мирным населением и голодными и хронически трезвыми воинами изо всех сил пытались пресекать с помощью засад на подступах к деревне, но тщетно.

  Преступники рангом повыше – это, как правило, пойманные на месте хищения и попытки продажи военного имущества, государственную тайну или же просто попытавшиеся проникнуть в ближайшее село в обход «фишек», то есть постов и засад – те залетали непосредственно в зиндан разведывательного батальона, откуда, как правило, выходили уже инвалидами. Если, конечно, не хватало ума откупиться в момент задержания. Кстати, о выдаче врагу государственной тайны. Шутки шутками, а такой случай действительно был зафиксирован. Как-то на ручье попался один солдат, который за регулярные инъекции, выдаваемые коньяком, сообщал местным бабаям (мы их так называли) оперативные новости. Финал логичен: скрутили и бросили в яму к разведчикам. Те били ежедневно и ежечасно просто от скуки ради, и довольно таки вскоре превратили пациента в нежизнеспособный овощ. Поговаривают, что содержали его в одной яме с другим изменником Родины, солдатом-срочником из нашего 15-го полка, которого чеченцы захватили в плен во время прорыва из Грозного в Черноречье. Именно он и таскал потом на себе верхом полгода безногого Басаева. Рассказывают, что кормили его сытно, сгущенкой производства Алексеевского комбината Белгородской области, которую поставляли в войска в качестве гуманитарной помощи, а вороватые прапора с ПХД толкали её налево чехам. Что потом с этим солдатиком стало – Бог весть. Списали его еще зимой, в начале 2000 года, возможно даже наградив посмертно. Да и вообще, после побоев и пыток со стороны героического разведбата, как-то и неловко уже было увольнять, несмотря даже на то, что еще в плену у чехов от побоев он превратился в овощ. Аминь.

  Обычно от проблемных арестантов избавлялись, просто «отпуская» их. Существовало такое выражение: «отпустить на растяжки». Фильм «Командо» с Арнольдом Шварценеггером в главной роли помните? Вроде бы там тоже кого-то в самом начале «отпустили». Бюрократию в полевых условиях никто не разводил и протоколы не писали. Спецы, то есть спецназ, обычно гуманно расстреливали пленных уже спустя несколько часов после пыток, выбив всю необходимую информацию, а наши разведчики не спешили и смаковали удовольствие. Тех пойманных боевиков, которых не считали опасными, и для которых не хватало места в нескольких набитых до отказа ямах разведбата, командировали в наш, артиллерийский зиндан. Как правило, это были случайные мирные жители, в машине у которых находили автомат или пулемет, что в местных авто было далеко не редкостью – примерно как бейсбольная бита в средней полосе России.

  Кстати, до того, как полк окончательно не встал на постоянное место дислокации возле села Ахкинчу-Борзой, попадаться на глаза нашей отмороженной пехоте на личном автотранспорте вообще было небезопасно. Даже если местный водитель и успевает оперативно выскочить из машины, поднять руки и стать на колени, то его все равно расстреливали для профилактики из пулемета раньше, чем он успевал открыть рот. А то и вовсе практически в упор наводили огнемет «шмель» и выжигали всю поляну вокруг. Что характерно, наибольшим садизмом в этом плане отличались отмороженные воронежские контрабасы.

– Слы, а ты зачем его грохнул – он же руки поднял?

– А я не заметил.

  К слову сказать, перед «ментами» или «вовонами», как правило, чеченцы не становились на колени, но в случае с нашей пехотой не ожидали особого приглашения – по словам местных, «пятнашка воевать умеет». «Бешеные, убийцы, головорезы, каратели» – вот далеко не весь список эпитетов закрепившихся о нас среди местных, за которые «пятнашку» чечены уважали и боялись. Правда, когда солдат пытались использовать в качестве гаишников на большой дороге, то, как видите, ничего путного из этого не выходило. Как правило, солдат, который заставлял вывернуть наизнанку все содержимое машины, рано или поздно растрачивал весь свой словарный запас, и, не зная до чего еще докопаться у водителя, просто убивал его. Поначалу в окрестностях, до прибытия «ментов» на блокпостах временно разместили пехоту, в результате чего смертность среди местного населения резко повысилась, да так, что в группировке схватились за голову. Пришлось оперативно разбрасывать по окрестным блокпостам белгородский ОМОН, который тоже был далеко не сахар – если кто помнит, то их командира во время вывода на трассе протаранил смертник на "Ауди".

  Если же этих автолюбителей и пассажиров почему-то не убивали на месте, а зачем-то привозили в расположение, то, не зная что с ними дальше делать, от них рано или поздно избавлялись, как от головной боли. Если не повезет, то «при попытке к бегству», ну, а ежели кто-то из них родился под счастливой звездой, то, отмахнувшись как от назойливой мухи, отправляли в наш артиллерийский зиндан, и на какое-то время забывали о них. Местные – это всегда головная боль. Хотя бы потому, что очень скоро по своим каналам в селе об их пленении узнавали родственники и начинали организовывать передачу теплой одежды и еды заключенным. Можно сказать, что это являлось для последних залогом для счастливого билета в Чернокозово – засвеченных таким образом арестантов довольно редко «отпускали на растяжки» и у них появлялся шанс дождаться очередной амнистии в относительно более комфортных условиях.

  Время от времени к нашему зиндану на «бэхе» приезжали разведчики, доставали на поверхность местных чеченцев и избивали их, просто отрабатывая на них приемы и зачем-то снимая все это на камеру (честное слово, не вру). Причем, это были откровенно древние видеокамеры, имевшие внушительные размеры сопоставимые со средними чемоданами и помещавшиеся на плече. Уверен, что до сих пор множество подобных любительских съемок гуляет у отставных разведчиков по рукам среди домашнего порно, дожидаясь своего звездного часа. Так или иначе, после серии отработки ударов, так и не задав пленным ни одного вопроса, разведка с загадочным видом разворачивалась, и, обдав окружающих клубами гари, скрывалась на своей «бэхе» за ближайшим поворотом.

  Иногда пленных чеченцев посещали и более интеллигентные и вежливые гости (не били и вообще не пытали), которых называли «особисты». Кто это – ФСБ, контрразведка, или еще какие-нибудь оперативники – в душе не ведаю. Как правило, уходили они несолоно хлебавши – если чеченцев было хотя бы двое, то они никогда не сознавались ни в чем, ни под какими пытками. Вот если «отпустят» остальных, кроме одного, то последний, как правило, очень быстро осознавал свои перспективы, и уже не стесняясь никого из сородичей, сам требовал у часового позвать «особиста». Одного такого последыша как-то допрашивали в моем блиндаже – напоминаю, что артиллерийский зиндан находился как раз возле СОбовского расчета, и я летом во время первого ареста даже как-то выбрался ночью из ямы и переночевал у себя на матрасе внутри МТЛБ. Разумеется, первым делом меня «особист» выгнал на улицу, но я все равно потревожил его во время допроса, когда зашел забрать кружку – решил себе заварить на костре чаю из трав (в окрестностях произрастала мята, чабрец и шиповник). Пленный чеченец сидел за моим столом и наперебой диктовал «особисту» про какого-то там Абдуллу, да так, что офицер еле успел записывать себе в блокнот. Вскоре этого стукача у нас забрали и отправили в Чернокозово – заслужил право на жизнь.

  Среди же залетчиков, которые попадали в зиндан из нашего артдивизиона, со временем образовалась довольно устойчивая когорта постояльцев. К их умеренному крылу со временем стал примыкать я и один мой земляк, с которым мы познакомились в яме – Володя, лейтенант из взвода управления. Как выяснилось, даже наши с ним матери оказались подруги и вместе проработали всю жизнь на кожзаводе в Острогожске. Помнится, после моего освобождения, он угощал меня коньяком и кофе – редким дефицитом в полевых условиях. Душевный был парень, Царство ему Небесное. Были же и такие, которые из зиндана просто не выходили. К примеру, один паренек из того же взвода управления – по степени безбашенности, отмороженности и сплоченности коллектива, эта банда на равных конкурировала с первой батареей (у нас, на второй, народ гниловат попадался). На воле он бывал довольно таки редко – как правило, меньше, чем десять суток ему под конец осени уже и не давали. И все равно, едва освободившись, он тут же умудрялся укуриться зеленью в хлам на посту.  В таких случаях проверяющему КД приходилось ночью изрядно попотеть, прежде чем удавалось разыскать его. В итоге, следующую декаду этот паренек проводил на том же самом месте. Мне как-то довелось наблюдать, как его будили и поднимали из зиндана по утрам зимою: несмотря на несколько ватных штанов и бушлатов, а также банку с соляркой, горевшую всю ночь на дне ямы, он все равно к утру намертво примерзал к дощатому полу, да так, что приходилось поддевать ломом, чтобы оторвать его ото дна.

  Комфортно в зиндане было только летом, да и то, если народа мало. Но и в лежачем состоянии все помещались только на одном боку, и если у кого-то что-то затекало, то все переворачивались одновременно. Однако случалось, что набивалось и побольше народа – новый КД особенно хвалился, что его яма может вмещать шестнадцать человек стоя, которые при этом еще имели возможность свободно дышать. Поскольку я сидел в яме рядом со своею мотолыгой (МТЛБ), то один раз я даже выспался ночью у себя на матрасе – в ту ночь повезло с часовым. Их поначалу не ставили, но когда среди залетчиков к нам стали бросать и пленных чеченцев, то стали выделять бойцов с комендантского взвода. К тому же, рано или поздно, народ научился выходить по ночам даже из этого шестиметрового зиндана, став друг другу на плечи, и цепляясь за корни деревьев. Аттракцион был тот еще, с риском поломать позвоночник и ребра, но народ все равно на это шел – не будешь же гадить себе под ноги. Для того, чтобы помочиться, для заключенных спускали предназначенные для этого пластиковые бутылки, если конечно, часовые не брезговали с ними возиться. А вот по большому – тут проблема. Хорошо еще, если днем арестантов привлекали на заготовку дров – как правило, полностью тупой двуручной пилой без возможности заточить ее напильником и изуверскими нормами выработки на местном лесоповале. Ну, а как быть ночью? Поэтому и извращались как могли – ночью становились друг другу на плечи, выползали наружу и по очереди делали свои дела. Однажды, нас за этим занятием застал один прапорщик с ПХД, и уже собирался настучать КД, но по пути попался на глаза нашему бывшему комбату Анатолию Алексеевичу, в то время уже начальнику штаба. Тот просто приказал ему молчать – народа в расчетах и так не хватало, а в яму бросали и продлевали срока за малейшую провинность.

  Значительно хуже стало осенью, когда начался сезон проливных дождей. Яму затопляло иногда по колено – о том, чтобы спать лежа в таких случаях, приходилось забыть. С дождем боролись, как могли – накрывались сверху ОЗК, прорубали сбоку ниши, иногда даже делали деревянные настилы на полу, но рано или поздно приходил с проверкой КД, который откровенно скучал без своих арестантов, и убирал оттуда все «ништяки».

  В мой первый зиндан мне повезло – мало того, что это случилось летом, в августе, так за какие-то проступки в нашу яму кинули прапорщика со склада ПХД, и пока он сидел, народ внизу просто отъедался – консервов всегда хватало. А так, как правило, кормили те же «комендачи», носившие еду в котелках с ПХД, и наша сытость в то время, как правило, завесила от коэффициента лени очередного часового.

  Ну, и, как правило, днем нас, артиллеристов, вытаскивали из ямы и отправляли на лесоповал, – валить буковые деревья на дрова. Вот как-то пилим с Володей, связистом из взвода управления очередное бревно, а мимо пробегает наш молоденький восторженный командир батареи:

– Дима, приезжали ГРУ-шники, благодарили, руку пожимали – говорят, что удачно мы банду накрыли.

– Да? А я вот в зиндане на сутках прохлаждаюсь.

– Я наградные написал, и на тебя тоже, на медаль «За боевые заслуги»!

– Да? А мне вот в зиндане еще несколько суток отдыхать.

  После этого, смутившись, молоденький комбат наврал что-то себе под нос, что обязательно поднимет вопрос об амнистии перед КД, и исчез из поля зрения. Ну, а наградные те замполит наш Никитин, когда уезжал домой, все порвал. После новый комбат еще пару раз осенью представлял, но, как оказалось через несколько лет, когда я отправил запрос, то в наградном отделе Министерства обороны ничего обо мне знать не знали и слышать не слышали. Бывает.

***

  Как-то шел по своим делам, и, уже не помню кто, окликает меня:

– Олега в зиндан кинули.

– С хрена ли?

– Да там какой-то генерал к ним в САУ-шку сунулся с проверкой, и нашел порох на полу. Командиру орудия сразу 10 суток дали.

  Как уже сказано, лишний порох из полных зарядов скидывают на пол, а потом выбрасывают и сжигают. Оставленные и забытые на полу орудия мешочки с порохом – это залёт. Грубейшее нарушение правил пожарной безопасности, на чем Олег, как командир орудия и погорел.

– Курево ему уже передали?

– Дык, там же часовой.

– Мудаки, блин-на.

  Олег Россошенко отслужил в Таджикистане два контракта подряд, если не больше. А это уже показатель – для нашего брата контрабаса там не служба, а чистая каторга. В Чечню же он приехал исключительно для того, чтобы сделать себе военную пенсию – всего-то пару месяцев стажа и не хватало. Сам он мужик ничего, но в расчете орудия у него народ так себе – ни рыба, ни мясо. Как говорится, ни украсть, ни покараулить. За редким исключением, никто из них никогда в зиндане не сидел – одним словом, никто из них даже не пошевелился, чтобы позаботиться о своем командире орудия.

  У себя в блиндаже я вскрыл свою нычку, и достал оттуда пару пачек примы для Олега. Вообще-то я не курил, но запас всегда имел. Мало ли на что пригодится обменять сигареты или шприцы с обезболивающим, служившие в условиях солдатского бартера своеобразной валютой. Перед «дембелем», ни на кого особо не надеясь, я вот так вот сколотил небольшой капитал в виде запасов тушенки, которую завсегда можно в дороге обменять на водку – на любом перроне до Москвы за пару банок давали бутылку, а в Прохладном «тушняк» даже шел один к одному. Правда, всякий, кто покупал с рук осетинскую «паленку» без опознавательных знаков, действовал на свой страх и риск. В том же Прохладном, служившим перевалочным пунктом на Юга, или в Минводах, можно было рублей за 10 купить бутылку водки, которая в Урус-Мартане стоит уже 50. Впрочем, возвращаясь в последний раз оттуда в 2001 году, я умудрился как-то найти в дорогу водку и по 7 рублей, и даже фирменный коньяк с местного завода за 20 рублей. Одним словом, у солдата всегда должен быть свой запас – не деньгами, так тушенкой или сигаретами.

  Возле артиллерийского зиндана стоял какой-то незнакомый часовой, явно с третьей или четвертой батареи, а может быть даже и из «комендачей», но вел он себя вполне миролюбиво, то есть не обратил на меня внимания. Я подошел к самому краю шестиметровой, затопленной внизу ямы, и лег на землю, свесив голову над самым отверстием.

– Здорово, Олег! Лови – и скинул ему пару пачек сигарет, – Как сам?

  Часовой оказался смышленым, и посему в мои действия вообще не стал вмешивался. Просто стоял в сторонке и лениво продолжал наблюдать за моими действиями.

– Да ничего, так себе – ответил Олег, – ты не можешь мне кое-что принести?

– Говно вопрос, что именно?

– Там, под седухой, у меня пакетик один есть.

  Пленный чеченец, что сидел рядом с Олегом внизу, заулыбался, очевидно поняв, о чем идет речь. Видать Олег успел с ним сойтись на близкой ноге. Впрочем, мне на это было совершенно наплевать. В зиндане мы – ровня, волею судеб попавшие на дно этой ямы.

  Насвай – это легкий наркотик, гранулы которого кладут под язык. Получается он экзотическим способом – кормят курицу коноплей, а ее навоз аккуратно сортируют по пакетикам. В селе один такой пакетик можно было купить за 2 рубля, или обменять на литр солярки. Впрочем, я никогда его не пробовал, как и местную траву, а в соседнее чеченское селение мимо всех «фишек» и засад с разведчиками, ходил исключительно за водкой или спиртом.

– Хорошо, Олега. Ща, погодь.

  Заодно Россошенко попросил у меня зажигалку. Их у меня в запасе было пара штук – целое состояние. Но уж как не поделиться с «узником совести». Сам я хоть и не курил, но огонь в самодельной печке надо было чем-то воспламенять ежедневно. Зажигалку можно приобрести в деревне за три литра солярки, литр бензина, или одну 3-х литровую стеклянную банку. Чистый бартер. Ну, или наличными за 5 рублей.

***

  Последний зиндан оказался таким же незабываемым, как и первым. Было начало октября и канун путинского дня рождения. Офицеры с нашей батареи уже загодя начали отмечать светлый праздник. Чтобы при прежнем КД было такое – представить себе такое невозможно. Прикладом капитанов за запах бил в физиономию перед строем, невзирая на погоны. Пусть голодная пехота хоть захлебнется на мародерке, а нам нельзя – ошибка артиллериста дорого стоит. Должны соответствовать.

  Увеселительные напитки добывали путем натурального обмена – даже офицеры засылали своих же бойцов в деревню с канистрами. Небезопасное дело, между прочим. Население мирное, но вооруженное до зубов. И к оккупантам, то есть к нам, нежных чувств отнюдь не питало. Хотя с «пятнашкой» и боялись связываться – отморозки же – запросто могли прийти в село, убить, спалить хату и списать на боевиков, но все равно культурный обмен происходил. То они у нас «бэху» взорвут, то у них какого-нибудь авторитетного дяденьку совершенно случайно убьют. Когда в деревне траур – лучше за водкой не соваться от греха подальше. Ну, а в перерывах между подобного рода инцидентами торговля процветает. С работой в тех местах было туго и половина села жила исключительно за счет того, что в полку пропивалось.

  К слову сказать, бартер, или натуральный обмен, был единственной формой обогащения солдат в лесу. Это те, кто в комендатурах служили, те получали наличность на руки и не просыхали. А у пехоты в лесу копейка – большая редкость. Что украл, то и продал. В основном «толкали» ГСМ: солярку, редко когда бензин или машинное масло. Покупали те же зажигалки, сигареты кто курит, иногда удавалось накопить на белье, а главное – на водку. Последняя, как и положено, осетинская. Называлась она с претензией на успех «Балтикой» – смешная такая наклейка с парусами на квадратной бутылке. Прайс твердый – 50 рублей за флакон, хотя я как-то в селе у одной тетки нашел по демпинговым ценам за 30, причем не отравился. Ну, и спирт ферейновский от Брынцалова – перед мужиками проставлялся, когда на свой светлый «дембель» домой улетал. Про ту водку офицеры днем зачитывали сводки, что де она вся сплошь и рядом отравленная, на  подпольном заводе Гелаева произведенная. Дескать, кто выпьет – у того через месяц член отвалится, ослепнет, оглохнет и стрелять разучится. Сами, кстати, ночью все равно её, родимую, глушили по-черному. Наверное потому, что другой в округе не было. Еще что-то на построениях зачитывали про отравленные сигареты, но в эту чушь решительно никто не верил.

  Посылают, значится, господа наши офицеры бойцов в деревню с соляркой (2 рубля литр), чтобы те конвертировали ееё в водку. Пара рейсов, и артдивизион уже небоеспособен, начальство в хлам, а солдатики, делающие рейсы за водкой, разве в стороне от Великого Торжества останутся? Это я про день рождения Путина. То есть, тоже потихоньку стали напиваться. По сложившемуся обычаю – не хватает. Как говорил наш старшина, в армии две птицы самые страшные – Перепил и Недопил. Тот соколик, что Недопил – страшнее любого наиболее вероятного противника, потому, что его всё еще тянет на подвиги, в то время как заблеванный Перепил уже мирно спит на гауптвахте.

  Одним словом, стали мы совершать уже свои «левые» рейсы в то село. Втайне от начальства, так сказать. И опять не хватает, ну что тут поделаешь? Дошла и до меня очередь идти. Ну, там, гранаты неучтенные в карманы, левый ствол за пазуху, канистру в зубы и пошел. Мимо всех «фишек», то есть постов с часовыми глушенными. Стреляли, заразы на звук – никто за патроны не отчитывался. Ну, а делиться с ними – шли бы они: всем давать – развалится кровать.

  К слову сказать, во время моих визитов в село я не только нашел дешевую водку за 30 рублей, но и договорился о крупных поставках с Селимом, племянником местной главы администрации. Причем, крупными партиями – целыми бочками солярку сплавлять. Особенность была в том, чтобы подвозить на Урале, а не на БМП или БТРе – ну, уж и не помню почему – то ли во дворе не развернуться, то ли соседей стеснялись – хотя, что уж там, как уже сказано, каждый второй в этом селе торговал и жил с полка.

  Все бы ничего, да вот в последний рейс нарвались на засаду. Пьяные уже были, не соображали. Ночью мимо места одного проблемного по одному с канистрами пробирались. Кто пойдет – пропадал. Ждем – нет сигнала. Другого посылаем – та же история. Нет бы, бросить все и уйти – так никто же в таком состоянии не сообразил. Так по одному все уходили и исчезали в ночном безмолвии. Я последний или предпоследний был – уже не помню. Только «Стечкина» мне к животу приставили и показали так культурно пальчиком, поднесенным к губам, чтобы молчал. Помню, последнее, что я успел, когда нас всех собрали до кучи и повели бить в расположение разведки – поднял крик, чтобы «срочника» отпустили – подневольного, мол, припахали, хотя обычно это у нас не практиковалось. Конвоиры наши оказался с задатками совести – уточнили, кто из нас солдат срочной службы и отпустили его. Не забуду, какими глазами он смотрел на мое синее от побоев лицо после возвращения с с разведбатовского зиндана обратно в дивизион.

  После того, как нас отконвоировали в расположение разведбата, то первым делом отняли у кого нашли вязанные шапки, сапоги резиновые и берцы. К моему счастью, я в тот самоход пошел в сапогах яловых, никому не приглянувшихся, а вязанную шапку успел в рукав спрятать –  только жиденький капюшон от бушлата и оторвали зачем-то. Стволы всегда левые брали в самоход – невелика потеря. Бушлат, правда, жалко – так и не отстирал его потом от крови – выбросил. После этого последнего зиндана пришлось одеть тот, что на дембель берег и никому не давал уговорить пропить его.

  Одним словом, попали мы в разведбат, где нас всю ночь пытали. Сначала били разведчики, а потом к ним подключились и наши офицеры. Утром какой-то капитан в зиндане от моей побитой физиономии оторваться не мог. Видать, красавец был. Неразбитое лицо только у Централа оказалось – у парня из Владимира, что еще в первую кампанию хлебнул. Его всю ночь КД порол каким-то металлическим прутом – очень уж ему нравилось, как Централ звонко орал на весь курчалойский лес – просто наслаждался этими звуками. А про лицо как-то совсем и забыл второпях.

  После того, как устали бить, нас с Саней, то есть с моим напарником из СОБовки, стали пытать с помощью переменного тока. Поговаривают, что круче «Тапика» (ТА-57, он же «телефон доверия») только машина для подзарядки аккумуляторов – она дает гораздо больше 80 вольт переменного тока. Но это не всякое сердце выдержит. Потом, в 2001 году, уже перед следующей командировкой в Чукане (поселок Чучково Рязанской области) при нас деды из спецназа «срочников» пытали – интересовались, кто увел офицерские бушлаты с модными цигейковым воротником.

  Одним словом, после процедуры избиения, подоспевший в расположение разведбата наш КД насладился опытами с электричеством. Подключал нас с Саней мокрыми бинтами к проводам и крутил адскую динамо-машину ТА-57, да так, что искры из глаз летели. Ну, там, ради интереса промеж делом вопросы задал разные – с кем бабушка сколько раз согрешила, от кого невинность потеряла. Знал бы Государственную Тайну – непременно выдал бы. А так пришлось отгадывать всякую ерунду – вроде какой у допрашивающего нас командира дивизиона рост в миллиметрах. Тут хочешь, не хочешь, у любого дар провидения откроется. По мелочи – пару ребер и позвоночник сломали, когда сильно орал. Потом больше месяца на досках лежал, а по увольнению мануальный терапевт замучился править – год не мог больше килограмма как-то поднять. Говорят – закачивай спину – не то сляжешь как Павка Корчагин. Ну, я и закачал так, что потом на стройке в Москве с узбеками и таджиками мешки с цементом пешком на одиннадцатый этаж таскал.

  После пыток и допросов с пристрастием, скинули нас вниз без лестницы в зиндан, глубиной более шести метров. Обычно давали спуститься по веревке, но в экстренных случаях, когда дают «прочувствовать службу», сбрасывают просто так вниз, как пленных чеченцев со связанными глазами, не переживая насчет того, сломают ли они себе при падении что-либо или нет. Не помню, что я при таком приземлении себе отбил – с одной стороны даже после пыток электротоком еще не выветрился общий наркоз от водки, а с другой – яма была внизу переполнена, и тела тех, на чьи головы нас сбрасывали сверху, амортизировали. Плюс напоследок, когда уже всех закинули в яму, сверху ведро с глиной сбросили, проломив череп одному нашему бойцу, итак на всю голову больному. Этот прикол у разведчиков зовется «минометная атака» – заставляет арестантов постоянно бодрствовать, и следить за тем, чтобы кто-то наверху шутки ради не сбросил к ним чего-нибудь на голову.

  Пожалуй, единственное, с чем нам повезло в этот залет – квалифицированные кадры, которых не желали превращать в инвалидов за время отсидки в зиндане разведбата, на вторые сутки перевели в нашу родню, артиллерийскую яму. И в первую очередь в этом плане посчастливилось нам, СОБовцам. Кажется, целых одиннадцать суток я отмокал под дождем в том затопленном зиндане, пропахшем мочей, пока нас внезапно не вытащили. Как сейчас помню, 17 октября. По внезапному вдохновению попросил у Богородицы прощения, и уже минут через сорок чьи-то морды наверху нарисовались. Не бывает атеистов в окопах под огнем, одним словом. Сначала я их с ангелами перепутал, да те не матерятся. Ребра были поломаны – сам не мог вылезти – парни как-то пристегнули к кабелю-прикуривателю, вытащили и бросили лицом в лужу. Счастье определенно есть на этой земле – поверьте мне – это я понял, упираясь небритой щекой в лужу. Вместо родимой батареи доставили, кстати, во взвод управления. Только два часа отоспался у них в землянке – разбудили дежурить – принимать цели. Полк практически полностью был на ВМГ, воевал где-то, и народу явно не хватало – потому и вышла амнистия арестантам. Одел наушники и устроился напротив печки-буржуйки – у них, кстати, она не самодельная была – почти не чадила. Счастье определенно есть на этом свете.

  На другой день, когда я уже на родной батарее восстанавливал проводную связь после обрыва и где-то у дороги ковырялся с полевкой, мимо проходил недовольный командир дивизиона и бросил в мою сторону:

– Тащишься? – всякий раз, когда зиндан пустует, где-то грустит маленький КД.

  Одним словом, если не считать поломанных ребер и позвоночника, то самое главное последствие этого последнего зиндата состояло в том, что лишили за октябрь  15-ти «боевых». Мне потом начальник артиллерии:

 – Ты же не воевал в это время.

  Ну да, и не поспоришь. Только вот бушлат от крови я так и не отстирал – выбросил.

***

  Как нам потом рассказали, ту самую ночь, когда нас разведчики поймали,  в полку бунт из-за нас поднялся. Поднялись две роты и пошли на разведбат – где-то возле «грибка» их замполит перехватил, на коленях по грязи ползал. Отговорил, одним словом. Это для обывателя, насмотревшегося патриотических сериалов, складываются какие-то превратные представления о героическом облике разведчиков. На самом же деле, в войсках, в условиях боевых действий, к бойцам разведбатов при отдельных полках относятся с той же недружелюбностью, как к работникам медвытрезвителей. Ну, и мужики с пехоты, простые колхозники подавшиеся на заработки, как правило люто ненавидели разведчиков, и по возможности сбрасывали их с поезда на обратной дороге – редкая большая партия без этого обходилась. Именно поэтому в разведбате по возможности старались отравлять на дембель только со своими.

  Остается только добавить, что все это происходило из-за того, что ввиду крайней стеснительности авторов Уставов, в российской армии не существует военной полиции, и разведка, как правило, на войне вместо наблюдения за противником, вынуждена в основном заниматься исполнением этих, изначально не предписанных ей полицейских функций. 

Комментариев нет:

Отправить комментарий