четверг, 6 сентября 2018 г.

Глава двенадцатая. Дизентерия – царица полей

  Служба, – она не сахар и не мед, а тем более в полевых условиях. По неофициальной статистике, на любой войне больше всего гибнут не на поле боя в результате поражения противника, а от банальных болезней из-за антисанитарии. Например, в Первую Мировую войну тиф унес больше жизней, чем поражающее действие пуль и осколков в окопах. В Афганистане в 80-х годах была очень распространена смерть от дизентерии. Умерших запаивали в цинк, а в Союз писались героические версии конца прославленных земляков: «Ваш сын пал смертью храбрых, защищая отход своих товарищей, попавших в засаду». Ну и медальку посмертно, чтоб родня не сомневалась, и не искала правды.

Олег Сакардин

  Дизентерия, – вот истинная царица полей сражений. От кровавого поноса в окопах гибнет больше солдат, чем в результате боевых действий. Вот только не снимут об этом кино, не прославят подвиг санитаров, спасающих статистику боевых потерь. Сколько не проводи разъяснительную работу в войсках, наступает лето, жара, и изголодавшие по витаминам бойцы, которым приелась жидкая сечка и «болты», с жадностью набрасываются на неспелые яблоки и сливы. Да и вообще гигиена в полевых условиях имеет свои особенности, учитывая то, что руки у всех почерневшие от земли до такого состояния, что до исходного состояния отмываются только через месяц мирной жизни дома.

  Итак, жара… сорок градусов в тени букового леса, что тянулся по гребням Курчалойских сопок. Популярной формой у бойцов были «трусы, автомат и четыре магазина». У кого не было легкой обуви в виде кед или кроссовок, умудрялись делать из кирзовых сапог тапочки, обрезая все ненужное. Начальство с вольностями в форме боролось как только могло, и требовало, чтобы хотя бы на построение народ выходил по установленной форме.

  Рассказывают, что однажды прилетел некий генерал с проверкой. Разглядел личный состав, шатающийся в пестрых трусах по позиции, и поднял неимоверный рев. Построил офицеров, устроил им разнос. Все стояли молча, скрепя зубами, и только один не кадровый капитан, у которого уже заканчивался контракт на полгода, не выдержал, и все высказал в лицо дорогому гостю. Мол, а где ты был, когда тут кровь бурой рекой лилась? Самое смешное, что не прошло и пару дней, как тот же самый генерал сам вышел из палатки в своих алых семейных трусах, не выдержав местных климатов. Ну и перестал в упор замечать оное непотребство в форме среди личного состава.

  С жаждой боролись на местном ручье, куда стекались со всего расположения полка за водой. К нашему счастью, он за бугром находился буквально в сотне метров от позиции нашей гусеничной батареи, и мы там часто купались вплоть до самых октябрьских морозов. Ну, а летом там был полный аншлаг. Стояли в ряд голые мужики, и в полный рост мылились, нисколько не стесняясь медсестер из Ивановской области, тут же напротив мывших свои рыжие волосы и разглядывавших в упор мужскую анатомию.

  Кроме этого ручья, был еще один в овраге возле ПХД, да несколько заболоченных и покрытых изумрудной ряской прудов. Ближайший из них находился буквально в 10 метрах от нашей палатки. Посреди лета из-за жары он буквально за месяц высох на моих глазах. Кроме лягушек его населяли какими-то зеленые и когтистые черепахи. На них бойцы со скуки устраивали охоту, как и на мышей, изрывших все в округе своими норами, как блиндажами связанными ходами сообщения. И если мышей убивали скуки ради, то из черепах хотя бы варили суп, пуская панцири на пепельницы. Сначала по несчастным земноводным стреляли из автомата. При этом стрельба над позициями не умолкала ни днем, ни ночью. Вечером, – дежурный обстрел «зеленки», днем палили хулиганства и баловства ради.

  С этим боролись, но безрезультатно, – отнять оружие или боеприпасы никто не решался. Все-таки война, как-никак. Однажды летом чехи (как их называли) вплотную подступили к позициям нашего полка и два дня бились напротив позиций 8-й и 9-й рот, то есть с противоположной стороны от деревни, – атаковать со стороны села, и тем самым подставлять местных жителей, у них охотников не было. Все эти два дня мы, артиллеристы, отдыхали и загорали на матрасах, пока наверху, в двух километрах от нас, по зеленке отбивалась пехота. Поскольку все цели меньше пяти километров были не наши, то в таких случаях работали «примуса», или минометчики – так мы их называли из-за позывного - нам же только и оставалось отдыхать и загорать, радуясь внезапному отдыху.

  Помнется, очень красиво тогда работали вертолеты по склону соседней сопки. Ми-24 или «Крокодил», бил очередями по зеленке с оглушительным грохотом. Потом вертолетчики низко пролетали над самыми позициями наших САУшек (2С3 «Акация») и приветствовали нас, махая крыльями.

  Одним словом, разоружить бойцов, или хотя бы запретить им стрелять, было физически невозможно. Даже «на фишке», то есть на посту, часовой мог стрелять сколько угодно по любым кустам ночью. Никто из начальства не реагировал на одиночные выстрелы. Вот только если минут пять бьют очередями, и явно не из одного ствола, да еще и гранаты начнут рваться, – тогда да, поднимают по тревоге, дабы проверить – с кем там боец воюет, не «укурился» ли часом? А случаи, надо сказать, были.

  К примеру, осенью общался как-то КП (командир полка) с местными аксакалами. На предмет того, что, дескать, это не мои бойцы в очередной раз кого-то в селе случайно убили. Мои солдатики, мол, дисциплинированные. Ни-ни. И так уж получилось, что их эмоциональная беседа попала в угол зрения одного обкуренного часового, который нутром своим распознал некую опасность, и открыл огонь на поражение. Принял, так сказать, огневой бой. Командир полка рухнул в грязь, заполз под УАЗик, и стал неистово молиться. Молитвы те подействовали, когда «фишку» с обкуренным часовым накрыли полковые разведчики и повезли незадачливого бойца к себе в расположение на разъяснительную беседу с тяжкими телесными.

  Так или иначе, но солдаты в боевой обстановке не расставались с автоматами, и никто не мог запретить им стрелять когда им вздумается, даже по мышам и лягушкам. Однако новый КП, пришедший на смену боевому, от выстрелов, раздававшихся в сотне метров от его палатки, нервно вздрагивал, и посему всячески требовал ограничить непотребство.

  В конечном итоге, благодаря усилиям в этом направлении лягушек стрелять не перестали, но хотя бы изменили оружие охоты на более бесшумное. Проще говоря, пошла мода на рогатки. И вот однажды, одного молодого бойца, стрелявшего столь экзотическим способом по жабам, застукал старый, еще не сменившийся командир дивизиона. По итогам разборок ничего тому солдату не было, даже в зиндан не кинули, но народ срочным образом построили по всей форме. А далее, – полчаса держали на жаре под раскаленным июльским солнцем, пока убеленный сединами подполковник перед строем красочно возмущался тем, что на войне солдаты с автоматами за спиной стреляют из рогаток по каким-то там лягушкам как дети малые. Как я понял, за девять месяцев его боевого пути через перевал Харами, штурм Черноречья и Аргунское ущелье, где артиллеристы оставили половину техники в пропастях, он многое повидал, и, казалось бы, уже ничему не удивлялся. Но вид молодого бойца, стреляющего из рогатки, все же вывел его из себя. Отчитав как в пионерском лагере этого солдатика, он напоследок поинтересовался – сколько же тому лет? Узнав, что всего 21, неожиданно смягчился, и, высказав еще несколько назидательных реплик на прощанье, распустил народ. Наказания, кроме строго предупреждения, так и не последовало.

  Вскоре этот пруд с лягушками и черепахами начисто высох, а на освободившейся полянке бойцы сжигали лишний порох от зарядов. И как тут не помянуть один случай. Служил у нас на батарее один немолодой уже солдат, далеко за тридцать. Кличка у него была то ли Марадонна, то ли Розенбаум (возможно, из-за больших коричневых очков на половину лица). Как-то, когда парни скинули в костер очередную порцию пороха в мешках, и он решил сэкономить на дефицитных зажигалках и прикурить непосредственно от этого костра.

  Откуда брался порох? По умолчанию заряды для выстрела комплектовались по максимуму, – на 15 километров дальности (в реальности же максимум 14,5 из-за изношенности стволов). Ну, а если цель была ближе, то лишний порох в мешочках из латунных гильз выбрасывали. Потом – просто бросали в костер и сжигали. Вот от такого костра и решил прикурить Марадонна, или как его там обзывали. Кажется, он был механиком-водителем, причем из той самой САУшки, что вскоре загорится и взорвется – кстати, как раз из-за вовремя не выброшенного пороха на дне башни.

  До премии Дарвина этот механ не дотянул, поскольку все же остался жив. Но лицо своё он здорово поджарил в тот самый момент, когда порох внезапно вспыхнул ярким пламенем. За это его, кстати, тут же уволили, отправив на взлетку. А надо отметить, что уволиться раньше конца контракта, да тем более из артиллерии, куда направляли наиболее адекватных и ответственных солдат, было не так-то просто. Для этого как минимум нужно было показать себя или законченным разгильдяем или же откровенным идиотом – таких старались не держать, и всячески от них избавлялись. Все-таки артиллерия - мало ли что.

  Если отцы-командиры видели, что солдат с характером и все вытерпит до конца, то и не давали ему уволиться раньше времени. Взять, к примеру, Мюнхаузена. Где-то на втором месяце из своего полугодового контракта он написал свой первый рапорт на увольнение, который тут же при нем порвали. Тем не менее, он с завидной регулярностью каждые две недели писал заново эти рапорта, находя где-то дефицитную бумагу, а отцы командиры с радостью ею подтирались вместо лопухов. А все почему? Психологи.

  Я вот тоже вскоре научился распознавать людей – кто через месяц не выдержит и окажется на взлетной площадке, а кто будет тянуть лямку до конца. Так и офицеры. Видят, что у Мюнхаузена, несмотря на его нытье, на лбу написано, что он будет терпеть все тяготы и невзгоды армейской службы до самого «дембеля», ну и не торопились его увольнять. Даже за водкой в деревню посылали именно его, как проверенный и надежный кадр, который обойдет все засады разведчиков. А вот от таких клинических как Марадонна, избавлялись на раз – мало ли что он вытворит в следующий раз?

  На «взлетку» отправляли не только «тормозов» и нытиков, но и «засранцев» во время разразившейся эпидемии дизентерии. 

  Пик её пришелся как раз на середину-конец июля. Мест в медсанбате откровенно не хватало, к тому же существовала опасность заражения для остальных, посему для «дезушных» вырыли отдельный блиндаж рядом с расположением санитаров. Между ним и полевым сортиром посадили на табуретке медсестру, которая карандашом отмечала в блокнотике – кто и сколько раз за сутки выходил на эту тропу. Если у кого-то набегало до нескольких десятков рейсов за день, то этих солдат, испражнявшихся по большой нужде с кровью, аккуратно избавлялись. Проще говоря, провожали на взлетную площадку. Мол, мы тебя воевать, а не срать сюда приглашали. Езжай домой, лечись там, а если и помрешь по дороге, то не порть статистику боевому полку.

  Понятное дело, что надежды на полевую медицину не было никакой, а вот вред от обращения к ним за помощью существовал реальный - никому не хотелось попасть на «взлетку» раньше времени, так и не заработав заветную сумму. А посему лечились своими силами, скрывая от санинструктора больных в надежде одолеть эту хворь своими силами. Чем спасались? В основном отваром из дубовой коры.

  Как сейчас помню, именно поэтому почти месяц скрывали, что у нас серьезно болен один солдат срочной службы, которого звали Максим. «Срочников» и так было два-три на всю батарею, поэтому с них пылинки сдували. Им в Чечне не служба, а сказка была – мало того, что почти тысяча рублей в день капает, так еще и день службы за два идет. Из полутора лет им оставалось прослужить не более трех месяцев, так как их присылали сюда уже отслужившими год (хотя изначально, в 1999 году, поднимали по тревоге ночью и отправляли на Северный Кавказ совсем еще молодых солдат). Оставшиеся полгода от полутора делятся надвое, поскольку календарный день здесь идет за два. Именно поэтому они служили здесь максимум три месяца - столько же, сколько и командированные кадровые офицеры, если была замена. А больше всех, даже больше полугодовых контрактников, здесь служили офицеры срочной службы, призванные после учебы в ВУЗах, или, как их называли, «пиджаки» – некоторые из них здесь безвылазно оттрубили по 9 месяцев, и поэтому считались самыми опытными.

  К тому же у нас, в пехоте, дедовщины на войне не было, в отличие от хваленых ВДВ и «спецназа». А посему наши «срочники» вполне были довольны своей службой в Чечне - больше всего они опасались вернуться обратно в полк, к муштре на плацу и к вечным разборкам с дагестанцами в казарме. Именно поэтому им в лесу и в землянке на самом деле служилось намного веселее и вольнее, чем в подмосковной казарме.

  И вот этот самый срочник Макс заболел. За него переживала вся батарея по главе с командиром Анатолием Алексеевичем, который вскоре стал начальником штаба дивизиона. Все знали, что он лежит в землянке, и поэтому старательно не замечали его отсутствия на утреннем и вечернем построении. И так целый месяц, пока, наконец, его не выходили отваром из дубовой коры. Когда же после этого интенсивного курса он все же появился на белый свет из блиндажа, то представлял собою жуткое зрелище – худой и с почерневшим лицом. Тем не менее, выжил, дослужил до конца, и отправился через пару недель на заслуженный дембель с медалями – все как положено.

  Посреди всей этой эпидемии, внезапно и я захворал.

  Отчего – не помню, но начало меня лихорадить. То морозит и знобит, и я кутаюсь в ватные трофейные одеяла, то, наоборот - в жар бросает. Первый раз, когда стало каждые пятнадцать минут трясти, выполз я из палатки ночью, и стал зубами грызть подорожник, что рос у самого выхода. Почему именно подорожник? Ну, не знаю. Вспомнилось, что в детстве меня бабушка так учила  от лихорадки спасаться. Вроде бы кто-то из родни таким образом вылечился.

  Бросало из жара в холод, плюс температура до сорока доходила. Потерял сознание и поплыл во время утреннего построения. Упасть не упал – ребята подхватили, а тут и СОБ наш подоспел – старший офицер батареи. Сам он был опытный, из «пиджаков». Мне он всегда, пока не уехал на дембель, давал выспаться ночью после ночного дежурства. Вот и тут первым подскочил, и стал вопросы задавать, глядя в глаза. Я его голоса уже не слышу, все плывет перед глазами, только киваю.

  Очнулся уже в палатке у водителей, куда меня отнесли. Пришел санинструктор наш, жена легендарного полковника Юдина, командира 245 полка из Мулино, который брал «Минутку». Измерила температуру и подняла тревогу. И напрасно ей возражал наш КД (командир дивизиона), утверждавший, что температура – это ерунда, дескать, он и при 40 градусах на морозе дрова рубил, и ничего. Наш фельдшер не стала никого слушать, растолкала своими грудями всех этих полковников и погрузила меня в грузовик, отправив в медсанбат. Привезли, бросили мои носилки между палаткой санитаров и «дезушным» блиндажом. И стали надо мною два санитара спорить – где меня располагать?

  Спорили между собою двое – один мой земляк из Воронежской области (не помню, – из Поворинского или Новохоперского района) с золотой цепью без креста на груди (скорее всего трофейной), и некий не менее колоритный кудрявый очкастый солдат. Оба контрактники. Причем, мой белобрысый зема был за то, чтобы отправить меня на всякий случай в «дезушный» барак, а черный кудрявый санитар настаивал на том, чтобы положить у них, в палатке медперсонала.

  Вопрос был не праздный. Если у меня дизентерия, или «дезуха», то меня нельзя было класть с санитарами, дабы их не заразить. Если же у меня её не было, а меня положили бы в «дезушный» блиндаж, то она у меня тут же появилась бы со 100% вероятностью. А это в свою очередь – «взлетка» с разорванным контрактом без возможности призываться еще раз. И тогда, не заработал бы я себе квартиры, и не обставил бы её. 

  Фактически, это был переломный для всей командировки момент. Как-то повлиять на этот спор двух санитаров я не мог – просто лежал, и не мог даже шевелился, рассматривая синее небо. А оно было очень красивым, без малейшего белого пятнышка. Просто любовался небесами, вполне осознавая, что в этот момент решается моя судьба, но от меня самого уже ничего не зависит.

  Не знаю почему, но мне повезло.

  Возможно из-за того, что в ту командировку взял с собою карманную Библию в бурой кожаной обложке, напечатанную на папиросной бумаге, и дал зарок изучать минимум по 30 страниц в день. Дома все как-то не хватало времени всерьез ею заняться. Как и Леше до тюрьмы, где он дважды её перечитает. То есть иногда Боженька дает нам шанс изучить то, на что нам вечно не хватает времени.

  А может, банально повезло из-за того, что за меня заступилась наш санинструктор, поручившись, что поноса у меня нет – только лихорадка и температура. В конечном счете, её доводы оказались решающими, и мои носилки отнесли в палатку санитаров. Там поставили капельницу, от которой вскоре мне стало значительно лучше. Вечером навестил наш комбат (в артиллерии комбат – это командир батареи, а не батальона), вместе с командиром 1-й, соседней. С собой они привезли мои мыльно-рыльные, заодно подарив с барского плеча махровое полотенце (явно с мародерки), миску и мельхиоровую посеребренную ложку. Не золотая вилочка, но все же. Это к вопросу о том, откуда у меня такие трофеи. 

  Уже не помню точно, сколько я пробыл в том медсанбате, но, кажется, всего лишь одну ночь переночевал. За сутки медсестра зафиксировала всего лишь три моих вылазки в туалет. Таким образом, подозрения на дизентерию улетучились, а другие диагнозы мало кого волновали. Сбили температуру и ладно. К тому же после капельницы мне стало значительно лучше, и я даже мог вставать. Ввиду такого внезапного выздоровления мне стали намекать, что пора бы и честь знать. Никто не записывал, никто и не выписывал. В тонкости диагноза, как уже сказано, вникать было некому – кроме медсестры, ставившей мне капельницу, никаких врачей я вокруг свой скромной персоны не замечал. Поэтому стал собирать вещи для возвращения на родимую батарею.

  Уже потом, через несколько лет, во время учебы на рабфаке у меня повторились те же симптомы. Однако на большой земле с диагностикой проще – после рентгена выяснили, что это гайморит и отправили в 1-ю Градскую, где я пролежал неделю, гуляя по вечерам в Нескучном саду. Ну, а в полевых условиях медицина до крайности проста. Никому не рекомендую ездить на войну с хроническими болезнями.

  Перед самым отъездом с подвернувшейся попуткой, прошла новость, что ночью была подорвана «бэха», причем с Ваниной роты. Стал переживать за Ивана Васильевича и расспрашивать у санитаров – не знают ли они фамилии погибших, как вдруг рядом с раненными я увидел абсолютно здорового Ваню. Обнялись на радостях. Оказалось, что на той БМП погибло аж два наших земляка. Одного из них, Диму с Россоши, я смутно помню – его успел познакомить со мной Иван в день моего прибытия. Взрывом ему оторвало голову, которая отлетела метров на 80 – только на второй день нашли.

  Кроме того, на этой же «бэхе» погиб земляк с нашего города, с которым я так и не успел познакомиться. Да что там – сам Иван Васильевич узнал то том, что он является нам земляком буквально перед этим последним выходом. Мы потом с Ваней часто на Пасху посещали его могилу. Звали его Олег. Это был офицер, закончивший в свое время, кажется Ульяновское училище тыла. Он еще был живой, когда его грузили на борт, но там, в воздухе и вознесся. Взрывали, как правило, местные жители, всего лишь за три тысячи рублей, закладывая украденный снаряд. Минировали исключительно  за деньги – за идею во вторую войну мало кто из местных воевал. В основном же наемники, судя по трупам.

  Вообще, Иван Васильевичу тогда сильно повезло, что он остался жив. Как правило, взрывали последнюю машину в колонне, ну а тут чего-то не рассчитали, и досталось предпоследней – Ванина бэха немного отстала от своих. Только таким чудом он и спасся.

  Попрощавшись с Ваней, я с первой же оказией вернулся в батарею. Поехал на «таблетке» – санитарной «шишиге» (Газ-66), вместе с ивановскими девчатами, которые по дороге не стесняясь меня обсуждали, кто и куда собирается к кому из отцов-командиров «на шашлыки», и кто им, что за это подарит. В основном за любовь с ними расплачивались всякими там фенами, радиоаппаратурой или просто хрусталем, добытыми на мародерке. Средний возраст у них был под тридцать, если не считать Ларису с Родников Ивановской области, которой тогда было всего двадцать три.

  Нельзя сказать, что санитарам на войне лучше жилось. С нашей партией был паренек один, который по наивности заикнулся, что он медик. Ну, его тут же и взяли в медсанбат. Завидовали ему поначалу. А он из ВМГ (выездные маневренные группы) не вылазил. Это у нас связисты артиллерийские по очереди в полях были для корректировки огня. А его и подменить было некому. То за себя, то «за того парня», то есть за очередную занятую «шашлыками» походно-полевую жену. Так вот и служил.

  Вообще, даже женщинам приходилось не сладко. Если некому было подменить, то в любую погоду они сопровождали солдат на полевых выходах. Осенью все время то дождь, то туман моросящий. Идет так вот рота по лесным Курчалойским сопкам, растянувшись в длинную цепочку и ступая след в след. Одна санитарка из Ивановской области не выдерживает, сажается прямо на колючки посреди грязи и плачет. Она рыдает навзрыд, а мимо нее идут и идут нагруженные до бровей парни, а моросящий дождь продолжает размокать все вокруг. Наконец, она встает, и, утерев слезы, занимает место в бесконечной цепочке поднимающихся в гору солдат. Скоро, не пройдет и недели, она вернется в свою сырую промозглую землянку, и, с трудом растопив промокшими дровами печку, почувствует себя в относительной безопасности и уюте. До следующего выхода.

 https://www.youtube.com/watch?v=NnYD8x8Rf_8


Комментариев нет:

Отправить комментарий