суббота, 11 августа 2018 г.

Глава одиннадцатая. Москва-400

  Москва-400, – именно такой был официальный адрес для корреспонденций военнослужащим в Чечне, так называлось место, где мы жили полгода. «Дважды двухсотая» почта, как её называли солдаты, работала крайне нерегулярно и с большими перебоями. Швыряли на борт летящего куда-то по своим делам вертолета несколько мешков с письмами в надежде, что довезут. Ну, а может быть и нет. Сколько раз такое было – прилетают парни через Ханкалу, и сообщают нам весть радостную, что почта нашего полка валяется на помойке, а народ, радостный донельзя халявной и дефицитной бумаге, усердно ею подтирается.


  Ну и сроки доставки. То за две недели письмо в один конец дойдет, то за два месяца – и это при том, что время полета Ми-8 где-то минут 15-20 от Ханкалы до нашего расположения. А бывало и больше это расстояние преодолевалось, если вообще доходило, конечно. Лично у меня писем от матери так вот пару и пропало где-то по пути. Но два очень важных письма дошло – одно из них совсем некстати.

  Так уж получилось, что отправляясь  в командировку, я совершенно случайно забыл дома заготовленные для этого цепочку с самодельным жетоном из нержавейки. А главное – к ним был прикреплен мой алюминиевый крестик, которым меня крестили. Одним словом, первые два месяца я там вообще без креста находился. Написал матери чтобы выслала. Она как есть и положила в конверт эту цепочку с жетоном и крестиком. Представляете? Самое удивительное, что дошло. Доставили это письмо с надорванным кем-то конвертом. Видать, кто-то вскрыл в целях наживы, да усовестился, и решил не трогать. Так или иначе, но не потерялся тот самый крестик, которым меня крестили. Ну, а если кому купюру кто в конверт клал, да так, что на просвет была видна – практически никогда не доходило.

  А вот о втором письме, тоже дошедшим, стоит отдельно написать. Прислал его мой брат Олег Кунакович. В жанре «письмо счастливому солдату». Передал все слухи о том, что там за моей спиной происходит, пока я на солнце южном загораю. Вот уж от кого не ожидал. Сам-то он срочную службу провел в Монголии, и уж чем чреваты такие письма, как никто другой знал.

  Есть такой старый добрый солдатский обычай – после получения письма из дома от девушки стреляться, вешаться, и вообще всячески производить суицидальные действия. Именно поэтому почту перед караулом никогда не выдают. Мало ли. Прочтет боец, а потом сгребай его мозги с асфальта. Железное правило, написанное молодой солдатской кровью, а посему соблюдаемое неукоснительно. Однако это действует только тогда, когда в караул заступают хотя бы раз в три дня. Ну, там, получит письмо солдат от своей любимой, перебесится да и успокоится. А что делать, если через день на ремень?  Кунакович, кстати, как раз вот так вот и служил. Вечером сменится, а на другой день опять заступать. А тут письмо. От девушки. Извини, то, да се. Но два года – это, пожалуй, много для молодого девичьего организма.

  Почитал его Али Кунакович, то бишь, Олег. И? Поржал. Говорит всем вслух:

– Прикиньте пацаны – меня баба бросила.

  А времена стояли строгие, советские, и замполитовские стукачи работали четко. Не прошло и получаса, как вызывают его в кабинет светлый с портретом Ильича и кого-то там из очередных Генсеков. То, да се. Спрашивают аккуратно и вкрадчиво.

– Как служба, солдатик?

– Нормально, товарищ майор. Не служба, а сказка. Сон просто. Просыпаться неохота. Кстати, о сне. Вы бы не могли меня сейчас отпустить, а то мне как раз сейчас перед караулом выспаться надо.

  Побледнел замполит. 

– А может, Олег, тебе сегодня не заступать в караул?

– Да как же так, товарищ майор? Я уже привык к этому режиму.

– А может быть, ты сегодня в увольнение пойдешь? Выходной же.

– Не. Неохота.

  Сделал над собой усилие замполит старый и опытный.

– А не хочешь ли, Олег, конфет шоколадных?

– Не, не хочу.

  Побледнел еще больше майор.

– А коньяку не желаешь, – спросил он с надрывом в голосе. Оно и понятно. Из-за какого-то там солдата заначку свою херить.

А вот от коньяка Али Кунакович взял, да и не отказался.

 То есть кто-кто, а уж Олег знал, про волшебное свойство «письма счастливому солдату», и какая статистика суицида с этим понятием связана. И надо же. Кто мне, в Курчалойские сопки доложил всю обстановку, что там дома вытворяется? Али Кунакович. Всю правду матку, млять, описал. Не могу, пишет, молчать.

  И надо же, – вот это самое «письмо счастливому солдату» как на грех дошло.

  Прочитал я его. Первая мысль – надо патроны куда-нибудь выкинуть. Утром найду. Утром думы светлее, да и вообще. Все равно не то. Сам не свой пошел к фельдшеру нашему, к санинструктору. Надеялся, что нальет спирта хотя бы. Как только в палатку к ней зашел – она сразу все поняла по моей физиономии. Без слов. Типичный же случай – ну, а то, что почта была в тот день, все знали. Не успел я рот открыть, а она уже что-то в стопку цедит. Выпил. Поморщился. Не спирт. Валерьянка. А она уже вторую протягивает. Хлебнул еще одну, ну и побрел назад, в свой блиндаж.

  Иду по колено в грязи – а глаза уже слипаются. Еле до лежанки своей дотянул. Не успел прилечь – уже Анатолий Алексеевич тут как тут. Кажется, он в то время уже был не командиром нашей батареи, а начальником штаба артиллерийского дивизиона.

– Как дела, Дима? – интересуется.

То есть, успела ему санинструктор сообщить. Или напарник обратил внимание, что я подсумок с магазинами в кусты выбросил.

– Да, нормально все, Анатолий Алексеевич. Только спать хочется. 

  Засыпая, слышал, как он Саню, напарника моего, инструктировал. К счастью, ночь оказалась тихая и целей не давали. Утром думы светлее. Нашел я в кустах свой подсумок и водрузил его на полку в землянке. Ну, а Саня молча положил на стол затвор от моего автомата. И вышел.

***

  По приезду молодому пополнению советовали, где переночевать первое время, и давали инструмент (пока он был, то есть пока не пропили) для изготовления собственного блиндажа. Как правило, собирались отдельными группами – в основном по экипажам орудий. А потом и просто по партиям. Хорошо, если удавалось выбить палатку, хотя бы одну, без утеплителя и отбеливателя – тогда в вырытой землянке она будет служить крышей, заодно пропуская свет днем сверху. Чем в этом отношении везло артиллерии – у нас всегда были доски и ящики от снарядов – пехота же пилила бревна на свои блиндажи. Хуже, если приходилось крышу делать из дерева – как не извращайся, она все равно протекала. Доски старательно мазали солидолом, но даже это слабо помогало. Я, помню, придумал плавить с помощью огня и двух реек несколько целлофановых мешков между собою – иногда это помогало, но всепроникающая вода все равно находила пути.

  Лучше всего научились делать блиндажи пара белгородских ребят и Саня Зуб из Косторного. Тот самый, который после погиб вместе с Генкой. Мастера просто. Отделывали все внутри деревом – стены, нары, полы – получалась не землянка, а сказка. Разумеется, их талан тут же был замечен и их стали привлекать на отделку объектов в штабном лагере. В частности они построили просто шикарную офицерскую баню – из других подразделений приходили к артиллеристам париться со своими магарычами.

  Мылись, как уже сказано, летом на ручье, который был за позициями первой батареи.  Как похолодало – или в самодельных банях, или с помощью ведра воды, которое нагревали на костре – на это хватало просмоленной укупорки от одного снарядного ящика. Черпаешь теплую воду из этого ведра кружкой и поливаешь себя. Иногда, очень редко и нерегулярно, случались «банные дни» – химики организовывали душевые кабинки, через которые прогоняли по очереди весь артдивизион. Ну, а если позволяло время и материалы, то рыли рядом с землянкой еще один блиндаж – баню, в которой и парились.

  Освещение в основном было дизельном. То есть делали светильники из консервных банок и снарядов от БМП, фитилями которым служили обрывки солдатских армейских брюк. Кроме того, со временем наладили электроосвещение. Для этого брали автомобильные лампочки, и тянули «полевку» к ближайшему аккумулятору, как правило, на одной из САУшек. Потом даже мехводы стали требовать с каждого блиндажа оплату «коммунальных» в виде солярки – на заправку аккумуляторов уходило много горючьки.

  Ну, и конечно, украшение каждой землянки, и залог тепла и уюта – это печка.

  Самая шикарная печь в полевых условиях – это дизельная, если не электрическая. Ну, а поскольку мы жили не в лагере беженцев, то по статусу русским солдатам полагалась максимум металлическая «буржуйка» – железная печь для дров. Полагалась, да. Но, поскольку, не хватало котелков, ложек и спальников, то сами догадываетесь, как с этим обстояло в полку, который больше полугода кочевал, а его солдаты грелись у костров. То есть, в лучшем случае, где-то у офицеров было, да и то не у всех. А без печки в землянке никак. Как выходили из положения? Изготовляли самодельные.

  На печи пускали кирпичи от разрушенных снарядами зданий – местные камни на это не годились – они попадались среди глины, были очень хрупкие, мелкие, а главное – не выдерживали жара. Раствора не было, поэтому обходились местной глиной, но она трескалась, и сквозь щели проникал едкий дым. Дабы не угореть, рано или поздно кто-то догадался мешать глину с песком – тогда она дает меньше трещин. Очень важно было сделать правильное поддувало и грамотно расположить колосники – от этого так же зависело – будет ли печь чадить или нет. Лучше всего оставлять небольшую щель в самом низу, под топкой – при этом важно, чтобы не убирать до конца слой пепла под колосниками, – не знаю почему, но тут же начинало коптить. Топки тоже, если была возможность, то закрывали каким-нибудь листом железа. В качестве труб в основном использовали водосточные с домов, да и вообще любые – как-то от жара взорвалась одна асбестовая. Потом, когда водосточные трубы стали дефицитными, додумались распиливать гильзы от снарядов и чеканить в одно целое.

  Поскольку каменного угля не было, то необходимо бы постоянно топить дровами, подбрасывая раз в полчаса новые поленья. Еще по осени достаточно было затопить с вечера, и к утру еще как-то держалось тепло. Однако с наступлением холодов появилась потребность кому-то оставаться истопником по очереди на всю ночь, дабы остальные не замерзли. Хорошо, когда речь идет о сорокаместной палатке – истопники официально приравнивались к наряду, и им даже позволяли выспаться до обеда. Однако, что делать, когда подобный вопрос встает в землянке на пятерых, а то и на троих человек? Никто никогда не согласится, чтобы под предлогом отдыха истопников в строю на разводе отсутствовала половина личного состава, которых нельзя было бы послать на работы. Поэтому приходилось недосыпать, чтобы не замерзнуть.

  Что же касается заготовки дров, то она занимала практически половину светового времени в зимний период. Учитывая важность этой задачи, некоторых людей отправляли на заготовку еще с утра. В основном это касалось «барщины» – то есть пополнением дровяного запаса для женщин и высокого начальства. Так и назывался – банный наряд. Но независимо от занятости личного состава, после обеда дрова пилили и рубили буквально во всех блиндажах. Двуручных пил откровенно не хватало, и они были буквально нарасхват – не успевали остывать. Еще большим дефицитом были трехгранные напильники, которыми точили эти пилы. Не случайно опытные солдаты, не первый раз в командировках, старались привозить их с собою.

  Пилили в основном сушняк, то есть сухое дерево, предпочитая дуб, хотя он и трудно пилился, орешник, и, если повезет, то березу. Леса же вокруг стояли в основном буковые, грабовые и кленовые. Как-то у нас на батарее гостил психолог полка и угощался чаем, который утверждал, что ему удалось найти в окрестностях красное или палисандровое дерево. Не знаю, верить ли ему? Свободного времени у него было вагон – кажется, он заступал в наряд только дежурным по части. Впрочем, чем было ему еще заниматься, если даже командир полка, хоть и здоровался с ним, но все не мог взять в толк –  кто это вообще такой и какие у него обязанности? По словам этого полкового психолога, в его ведении  находилась так называемая «комната психологической разгрузки» – оклеенный изнутри обоями кунг с диванами и телевизором, к которому он даже не имел ключей. Официально, она предназначалась для успокоения нервов личного состава. Например, если вдруг какой-то солдатик заскучает по дому в полевых условиях,  то предполагалось, что его усадят на диван, включат ему мультфильмы и напоят сладким чаем с пирожными. В реальности же господа полковники вечерами после бани водили туда дам из медсанбата и батальона связи, где поили их осетинской водкой.

  Несмотря на всю загруженность, жители блиндажа стараются всеми силами, хотя двоих днем выделить на то, чтобы успеть захватить двуручную пилу и заготовить побольше поленьев на ночь. Причем сделать это надо еще до того, как солнце не сядет за гору и практически сразу потемнеет. Помнится, как-то мы с Валерой пилили уже в полутьме – поздно пила досталась. Ну, а тут пули начали шелестеть по листве. Рядом ложатся. Снайпер какой-то. Кто это был – кто ж его знает. Обычно так разведчики наши развлекались с ПБСами – про это весь полк знал и не удивлялся. Как-то раз на полевом выходе начали ветки вверху трещать, кто-то и говорит – «Это Демон с разведки опять играется». Странно даже, в своей первой командировке в нашем разведвзводе у меня такое погоняло было, – молодой был тоже хулиганил с остальными.

  Про тот странный снайперский огонь, который часто ложился рядом, но, практически никого не убивал, стоит отдельно сказать. Володя, офицер со взвода управления, когда вернулся назад из отпуска, попал в минометчики. Вот у них кто-то позицию часто расстреливал. Причем в определенные часы, даже фото сохранилось с потешной табличкой, что здесь в такие-то такие часы работает снайпер. То есть, так никого и не убил у них, но нервы да, попортил основательно. Возможно, и, правда, идиоты с разведбата так тренировались. А может быть местные практиковались. Ну, или боевики – как-то наверху, неподалеку от наших позиций нашли даже гнездо снайперское – весь штаб оттуда как на ладони был. Ну и вокруг растяжки на подходе – в основном сингалки. Недаром, после того, как летом банду в 200 человек от наших позиций отогнали, спустя пару месяцев случайно нарвались на блиндажи их лагеря неподалеку – так они, в четырех километрах от нас преспокойно и жили, держа нас под контролем. В блиндажах их на стенках попадались вырезанные надписи «ДМБ-2000». Пленные строили.

***

  Как уже сказано, с питанием артиллерии везло больше, чем пехоте, которая вечно голодная и на подножном корму. Остановиться где-нибудь «бэха, – тут же спрыгивают с брони и начинают рыскать по окрестным подвалам. Не успеют отцы-командиры глазом моргнуть – уже бежит боец, и на бегу трехлитровую банку с компотом зубами вскрывает. С «мародеркой» пытались бороться всеми силами, но безуспешно. Голодные солдаты физически не могли не грабить. Это в «спецназе» прославленном, сухпайками питались всю дорогу. Причем «офицерскими», как их называли, а не «деревяшками». Пехота же вечно голодная рыскала – даже в лагере им почти никогда не хватало баланды.

  К нам же на позицию батареи регулярно отпускали по бачку с кашей, как правило, с пахнувшей соляркой жидкой сечкой, реже с перловкой, или как ее еще называли «болтами», которую носили с ПХД по очереди, распределяясь между блиндажами. Поначалу даже организовали пункт питания со столами и скамейками под открытым небом, однако по осени, с началом сезона дождей все равно все, получив свою пайку, расходились с котелками по блиндажам. Где-то раз в день или реже, на батарею давали бумажный мешок сухарей – бурых, с привкусом лебеды. Рассказывали, что это запасы с армейских складов еще с Великой Отечественной войны – не удивлюсь, если так оно и было на самом деле. Мешки те летом хранились прямо там же, на организованном «пункте приема питания», но с началом дождей они стали быстро плесневеть и покрываться зеленью, поэтому было принято решение, что каждый раз целый мешок забирает к себе очередной блиндаж.

  Иногда на ПХД приходила «гуманитарка», и даже что-то из нее перепадало нам, а не пропивалось хозвзводом. В основном это сало. Сгущенки или сока практически не видели – дальше офицеров и женщин со связи и медсанбата они не доходили из-за малого количества. Настоящий праздник – это когда на батарею выдавали целые посылки от каких-то бабушек, посылаемых через некий благотворительный фонд – то ли Михаила Горбачева, то ли его дочери, если верить отцам-командирам. Дележ содержимого на тридцать человек личного состава батареи – это особый обряд. Самое ценное – вязанные носки или нательное белье, без разговоров отдавали солдатам срочной службы, которых всего было два-три человека на батарее. Так сказать, самое лучшее – детям. Зубную пасту попросту выбрасывали, так как ею никто в полевых условиях, как и сапожным кремом, не пользовался. Пару пачек сигарет с фильтром с зубовным скрежетом отдавали офицерам, а без фильтра аккуратно делили между курящими. Письма, которые сердобольные бабушки клали в те посылки, как правило, никто не читал даже ради интереса, а делили между собой и использовали потом в качестве подтирочной бумаги – прошу прощения перед теми, кто это прочитает. Если же попадались консервы со сгущенкой, тушенкой или рыбой, то распределяли между блиндажами.

  Помню, как мы делили между собой сгущенку. Мы – это я, Старый и Саня – остальные СОБовцы к тому времени уже уволились. Вскрывали банку со «сгухой», и втыкали нож в середину стола. После банку пускали по кругу, и пока один черпает ложкой, а остальные, затаив дыхание, за ним наблюдают. Рано или поздно, кто-то не выдерживает, поднимает крик, что слишком много черпанул, и начинался мордобой и поножовщина. Так вот и жили.

  Иногда перепадали и деликатесы, то есть грибы. Тут главное – достать где-нибудь жир. Пускались в ход любые знакомства с парнями с ПХД. Когда у нас в СОБовке жил один чувак с Рязани (не выдержал потом, и через пару месяцев ушел на «взлетку»), у которого была тьма земляков оттуда, мы и горя не знали – постоянно у нас был чай и жир для жарки грибов. Когда даже самого грубого весового чая с крупными ветками не было, перебивались травами. Благо в окрестностях росло много мяты, молочая и зверобоя. Помнится, я насушил было разной травы для чая, но, пока сидел в зиндане, она вся сгнила от сырости.

  Кроме этого, в окрестных лесах было тьма грецких и лесных орехов, попадались даже яблоки, и не только дичка, груши, и до самого снега оставалась айва. Ну, и, конечно же, воровали с огородов у местного населения. В основном лук, помидоры и кукурузу, иногда картошку. Жил в ближайшем селе один крестьянин. Звали его Адам. Про него знали все часовые в округе – его огороды оказались посреди наших позиций. Всякий раз он с трудом прорывался сквозь все посты, чтобы иметь возможность в очередной раз прополоть свою делянку. Часовые звонили по полевому телефону ТА-57 в штаб дежурному по части, ждали, когда тот даст добро, и только после этого пропускали. На обратном пути история повторялась, – сколько постов встречалось на пути, столько и ждать приходилось разрешения, хотя все его давно уже знали в округе. Тем не менее, труд его оказался напрасным – практически весь урожай съели голодные солдаты.

Комментариев нет:

Отправить комментарий