воскресенье, 18 марта 2018 г.

Глава восьмая. Калининец.

  Подмосковный поселок Калининец Наро-Фоминского района, как и Мулино в Нижегородской области, был одним из тех перевалочных пунктов, куда стекались команды контрактников со всей России, дабы отправиться отсюда каждый в свою часть воюющую в Чечне. Здесь они начинали свой путь, чтобы спустя полгода вернуться домой на своих двоих или на костылях, а то и в цинковых солдатских гробах. Тут им выдавали со складов камуфляж, брезентовый ремень с закрашенной звездой, вещмешок и сапоги. Если зимой – то еще ватники (здесь ватные штаны) и бушлат. Иногда и камуфлированный свитер, если в вещевой службе не зажмут (у Алексея Ивановича в Наро-Фоминске старшина роты их пропил). Про остальное – спальники, котелки, ложки – говорили, что на месте выдадут. Не то, чтобы им верили, просто выбора не оставалось. К несчастью, армейская посуда изготавливается из алюминия, то есть из цветного металла, а посему каждый запрос выслать в район боевых действий партию котелков или фляжек, в тыловых службах воспринимали с небывалым энтузиазмом. Поговаривают, что всякий раз вагонами высылали — жаль, что ни один не дошел – война, что поделать. Вот и приходилось пользоваться «мародеркой»: лично я ел мельхиоровой посеребренной ложкой, а некоторые даже золотыми.


  Отсюда, из Калининца, на воинских Уралах их везли до ближайшего вокзала, дабы потом всю партию доставить до станции Прохладная Северо-Кавказской железной дороги. Затем пару часов на электричках до станции Моздок, после пешком или на машинах километров семь до военного аэродрома. Далее несколько бортов в день на Ми-26 до Ханкалы, чтобы уже оттуда вертолетами или колонной подбросить к месту дислокации воинской части. Обратный путь был тот же. Иногда по пути назад кому-то выпадала удача сесть в Моздоке в самолет до подмосковного Жуковского, но эти рейсы были только два раза в неделю – кажется, во вторник и в пятницу – лично мне, так ни разу и не посчастливилось попасть на один из этих рейсов.

  Возвращались партиями по двадцать человек – стандартный «полетный лист» – больше Ми-8 с трудом поднимет. На всю эту двадцатку выписывали одно общее требование на воинскую плацкарту. Однако, как правило, зачастую народ соблазнялся на заманчивые предложения таксистов, устраивавших на них охоту. Схема была стандартная и отработанная. Тех, кто согласился отправиться в путь с ними, размещали по нескольким легковым авто или мини-автобусам и везли прямо в Подмосковье. По дороге – все забытые за полгода блага – шашлыки, девочки, пиво. Все включено. Где-то на подъезде, по сотовому телефону звонили в финансовую часть, и на этих солдат составляли отдельную ведомость. Деньги, как правило «боевые» за пару месяцев, им выносили вне всякой очереди прямо в машины в конвертах. За все это они отстегивали всего лишь пять тысяч рублей – эта сумма потом делилась между таксистами и «финиками». Альтернативный вариант, – по воинской плацкарте впроголодь, доедая остатки сухпайка, выданного всего на три дня, и потом пару дней, а то и больше, простоять в очереди. Каждый выбирал свой вариант.

  Мне повезло – я попал в партию, которую направляли в «пятнашку», то есть в 15-й мотострелковый полк 2-й Таманской гвардейской дивизии. Кроме того, тыловой штаб этой части располагался здесь же, в Калининце, а значит, и деньги потом можно было получить именно здесь. А главное – в то время этот полк практически в полном составе воевал в горах, а, значит, «боевые» еще выплачивали, – в этом нас заверяли все те немногие офицеры, что здесь попадались. Последнее обстоятельство немаловажное – по слухам, на равнине уже некоторым частям «боевые» или не платились вообще, или начисляли лишь частично, то есть не за все дни.

  Вернуться обратно и отстоять за кровно заработанными долгую очередь, которая могла растянуться на несколько суток, контрактники мечтали те полгода, когда время измеряется не днями, а часами. Выдавали наличными – только в 2001 году додумались оформлять документы для получения заработанного в отделения Сбербанка по месту жительства – процесс выдачи средств ускорился, практически исчезли очереди, а главное – снизилась криминогенная обстановка вокруг. Мало того, что выдавали не всю сумму сразу, а частями, – например, только за пару месяцев, так еще на внезапно разбогатевших солдат, карманы которых распирались от наличности, буквально устраивали охоту. Говорят, по весне в Наро-Фоминском районе много «подснежников» в окрестных лесах расцвело под растаявшим снегом. Поэтому, для того чтобы вырваться отсюда живым после возвращения с Чечни из этого подмосковного леса, сохранить свое здоровье и деньги, необходимо было или держаться толпой, или нанимать такси, и желательно еще на территории воинской части, а не за КПП, где специально для этого постоянно дежурили подозрительные частники, с которыми лучше не связываться. Идеальный вариант предлагали неплохо подзаработавшие в то время местные господа офицеры и прапорщики – за 500 рублей (тариф в то время фантастический даже для Москвы) они довозили до ближайшего вокзала или метро. Дальше – сами. На свой страх и риск.

  Кто-то пытался обмануть судьбу и просочиться мимо КПП и уйти лесом. При мне на одного такого, пролезшего через дыру в заборе, напали сидевшие в засаде солдаты-дагестанцы, разбили ему голову и отняли боевые за два месяца. Если не на прапорах верхом, то только толпой на маршрутном такси или на автобусе до станции Голицино – оттуда два часа на электричке до Киевского вокзала. Впрочем, иногда подходили и к толпе, – случалось и такое. Ивану Васильевичу, который рассчитывался в середине лета 2000 года, повезло дважды. Во-первых, накануне его возвращения посадили «финика», то есть начальника финансовой части, а новый с перепугу выдал всю сумму сразу, которая положенная со всеми возможными выплатами и целиком. А это без малого 250 тысяч, включая «горные» – как правило, всем остальным, включая меня, только 180 тысяч, да и то частями, – каждый раз приходилось приезжать заново и снова отстаивать эту очередь. Во-вторых, их очередь продвигалась  на удивление быстро, и в итоге за КПП они вышли практически всей партией – человек двадцать. То есть, полукриминальные частники-таксисты, которые словно коршуны поджидали у входа свою добычу со своими вечными  присказками «такси-девочки», ничего от них не поимели.

  Тем не менее, по его рассказам, как только они вышли за КПП, сразу же к ним подошла пара накаченных ребят, которые, глядя куда-то в сторону, довели до их сведения, что дабы «ничего не случилось», лично им нужно «отстегнуть» по десять тысяч рублей. И это они додумались сказать парням, которые прошли через штурм Грозного, через Аргунское ущелье и которые рубились с боевиками в рукопашных. Мгновенно все эти двадцать человек окружили их, и стали с любопытством расспрашивать – с какого цирка сбежали эти два клоуна? Когда дискуссия затянулась, а эти два отморозка все еще не осознали ту простую мысль, что сегодня не их день, один из контрабасов развязал свой вещмешок, достал оттуда молоток, спокойно подошел к одному из накаченных гопников, и аккуратно ударил его в висок. Нет, Вы вообразите, до чего народ скаредный, – заработал почти четверть миллиона, но все равно с собой вез сворованный в части молоток – дескать, в хозяйстве сгодится. И пригодился же. Ну, а после того, как первый накаченный гопник упал замертво, до второго как-то сразу дошла вся реальность окружающего его бытия и перспектива очень скоро быть разорванным на куски  и затоптанным в асфальт.

– А я это…  а я ничо… а я и не знаю, кто это, пацаны!

– Ну, мы это, мил человек, пошли, пожалуй?

– Дда, дда, конечно… без базара, пацаны.

  Но рано или поздно, они разбредались по мелким группам и становились легкой добычей для всякого рода сомнительных элементов на вокзалах и автостанциях, особенно если начинали на радостях выпивать спиртное не добравшись до дома. По словам Алексея Ивановича, одному чуваку в Наро-Фоминске так вот налили где-то: «братан, да я сам в Афгане служил» – и тут же предложили какую «девочку» за углом, но когда он очнулся, то кроме лежащей рядом арматуры ничего не нашел. Их вычисляли на раз по неистребимому запаху костров, въевшемуся в одежду, черными от земли руками, особому «солдатскому» загару только рук и лица, и по осоловевшим от внезапно доступных им благ взглядам. Их поили клофелиновой водкой проститутки, с них вымогали менты и их безжалостно обсчитывали продавцы.
  Их вычисляли на раз по неистребимому запаху костров, въевшемуся в одежду, черными от земли руками, особому «солдатскому» загару только рук и лица, и по осоловевшим от внезапно доступных им благ взглядам. Их поили клофелиновой водкой проститутки, с них вымогали менты и их безжалостно обсчитывали продавцы.
  Летом офицеры рассказывали, и даже клялись что это не байка, одну историю. Дескать, служил у них один парень, подписавший контракт еще в самом начале войны. Вместе с полком он вошел в Чечню через перевал Харами, а потом штурмовал Черноречье. Собрал самый Ад, одним словом. Ну и уволился он один из первых. Рассчитали его – все как положено. Получил на карман пресс купюр, которых сроду в руках не держал, и которые бы ему за всю жизнь не отложить, и, прежде чем вернуться в родной колхоз, решил он отметить это дело в столице, «в самом лучшем ресторане». Уж не помню, куда там его шофер довез – то ли в «Метелицу», то ли в «Арлекино» – тут показания путаются. Но в одном все пересказы сходятся – в описании финала. Окончание такого бурного веселья оказалось слегка предсказуемым. На другое утро появился он небритый и не похмеленный в кабинет начфина, единственного старшего офицера, оставшегося в расположении:

– Я собираюсь подписать с Вашей частью контракт , – выговорил он.

  «Финик» много повидал на своем веку. Но такое зрелище предстает взору лишь однажды, поэтому он несколько секунд изучающее рассматривал вчерашнего контрактника, прежде чем дать согласие:

– Нет преград для патриота! – согласился «финик» фразой из кинофильма «ДМБ»

  И с первой же партией его вернули обратно, а этот ответ нафина, как и выражение «возвращение через Арлекино» стал популярным в нашем полку мемом.

 Тех, кто вернулся живой с этой войны,  ждало всё, что угодно, но только не транспаранты встречающей их Родины – как-то об этом никто не позаботилась. Нигде и никогда мне не попадались мне радостные слова крупными белыми буквами по кумачу. Чай не в дикой Америке, где так вот, оркестром встречают возвращающихся с места боевых действий. Впрочем, вру, были и у нас военные музыканты, если таковые были в гарнизоне, куда возвращался цинк – живым же музыка не полагалась. Зато каждый мент от Моздока до Москвы обыскивал их на каждом шагу, ища «оружие, боеприпасы и наркотики». Нередко можно было увидеть такую картину – парня, явно оттуда, останавливает на улице пара милиционеров, обыскивают до нитки прямо на улице, и тут же, повторно еще раз. Дескать, это «прошмонал» один, а второй еще не исполнил свой милицейский долг.

  Знаю одного лоховатого паренька, служившего в комендатуре, с которого так вот осетинские менты сняли три тысячи рублей за «слепую печать» – мол, фальшивые документы. Вот как встречала нас вся эта милицейская братия, которая залетала «на Юга» исключительно на 45 суток – поохотиться, попить водку и попариться в бане на блокпосте. Помнится, я частенько развлекался тем, что ловил на своей радиостанции волну, на которой они переговаривались, и слушал их пьяный ментовской бред, прерываемый чеченскими радиохулиганами, которые ставили им песни барда Тимура Муцураева. Складывается такое ощущение, что все 45 суток своей командировки они не просыхали. Хуже того – между делом выбалтывали в эфир по пьяни служебную информацию, облегчая боевикам оперативную разведку.

  Вообще, трудно конечно представить, чтобы подобной разводкой про какую-то там «слепую печать» смогли выманить хотя бы копейку с моего друга Алексея Ивановича. Приведу один весьма характерный пример. Как-то возвращался он оттуда из очередной командировки и прихватил с собою по случаю то, что может в хозяйстве пригодиться – гранаты там, взрывчатку, пистолетов пару. И как на грех, в этот раз спешил, и поэтому поехал не колонной, когда оттуда можно вывести что угодно – у нас как-то даже попытались коллекцию конфискованных автомобилей в Россию перегнать, а решил бортом рвануть на удачу.

  Теоретически, без учета неизбежного шмона в Моздоке, это можно было осуществить – на последний рейс, то есть в 16 часов ФСБ-шники почему-то никогда на моей памяти в Ханкале не «шмонали» – возможно, к этому времени у них заканчивался их ненормированный рабочий день. Не знаю, на что он рассчитывал, но нашли у него. Обрадовались даже:

– Пацан, это «трешка»!

– Да у меня денег с собою нету, – улыбнулся Алексей Иванович.

– Нет, ты не понял, – три года тебе за это.

  Ну, и, стали они глумиться и потешаться над ним. Дескать, расскажи нам, как ты собирался дома использовать пластит и гранаты – поди рыбу глушить?

– Да нет, знаете ли, сосед-гнида из подъезда достал уже меня. Вот, планировал взорвать его – и тут Алексей Иванович улыбнулся своей светлой фирменной улыбкой, от которой всем вдруг стало плохо – почему-то ему сразу все поверили.

– Слышь, братан, езжай-ка ты домой, что ли. Мы тебя отпускаем. Только вот лично мой тебе дружеский совет: ты по приезду не в магазин, ни к соседке за самогоном, а сразу к доктору обратись. Он тебе поможет. То есть я все же надеюсь, что у тебя не такой уж и запущенный случай.

  А еще по возвращению домой их ждала ненасытная родня, разочарованная тем, что вернулся живой, а значит, им не полагается положенные 200 тысяч «за цинк». В очереди на КПП у ворот, на которых изображено число «15», мне рассказали про то, что случилось с телом Генки из Прохоровки, погибшего у нас на батарее – они с Саней за еду помогали чеченцам ремонтировать школу, а по возвращению их вместе с гражданскими расстреляли наши же спецназовцы в засаде. Случай довольно известный – потом, в Прохладном меня об этом расспрашивали ГРУ-шники из Черёхи, и позднее даже один офицер в госпитале Бурденко, где я агитировал среди раненых поступать к нам в МГУ. Про это происшествие спустя много лет я даже нашел упоминание в архиве одной новостной ленты. Так вот, поскольку это случилось буквально за пару дней до конца контракта, то жене полагалась довольно внушительная сумма – и боевые и гробовые. Ну, а она за эти полгода нашла себе другого, и жила уже с сожителем. Деньги она получила. Все до копейки. А забирать тело и возиться с похоронами отказалась. 

  Или вот другой случай рассказали. Решил навестить один парень родню своего погибшего товарища. Утешить их как-то, ободрить. Выпить с ними, наконец. Приехал к ним в город. Идет по улице, и на ходу придумывает, что им в утешение скажет, как в глаза посмотрит. И вдруг шум какой-то. Чем ближе к адресу друга его погибшего, тем сильнее.

  Оказывается, что даже спустя пару месяцев после похорон родня грызется между собой – дядья всякие, тесть с тещей и прочие. Все выясняют, кто ему роднее и ближе всех остальных был, а значит, кому на срочный ремонт, или там, на насущную покупку машины какую долю «гробовых» нужно выделить. А на кладбище, – ни ограды, ни креста приличного, – недосуг всем. Все делят, все спорят.

  Всякое бывало. Вон я вот с завистью слушал рассказ Ивы из Репьевки, как его маманя встречала после полугодовой отлучки. Поставила ему ведро самогона, а он и прилип к нему с кружкой. Она всё: «Сыночек, живой!», а он знай себе черпает. Мне вот так отчим не обрадовался, например, после моей первой командировки. Ну, а круче всего было возвращение Валеры к себе на Тамбовщину. Он в Майкопской бригаде служил в первую компанию. Артиллеристом в дивизионе, потому и выжил.

  Вернулся в родную деревню ночью как снег на голову, по обыкновению никого не предупредив. Ну, там, пока до родимой хаты добрался, пару девок по пути зацепил, кого-то там с гармошкой сбоку. Уже и отхлебнул чего-то на ходу.
– Погодите – говорит – я сейчас, только шмотки дома брошу.

  Стучит в дверь. Выходит бабка его. Посмотрела на него так внимательно, вздохнула, перекрестилась и зашла обратно. А мороз на улице, между тем, невелик, но стоять не велит. Стучится опять. Мать на этот раз выходит. Та же реакция. Только перекрестилась и уже повернулась, собираясь зайти в дом, как его на мат пробило:

– Э, да Вы что здесь? Совсем уже расслабились?

– Сыночек, родной! – ну, тут и вся родня на улицу выскочила.

  Оказывается, прислали цинк с якобы его телом. С кем перепутали – Бог весть, но похоронили честь по чести. Ему собственная могила понравилась – даже памятник убирать не разрешил. Рассказывал, что потом каждую Пасху любил у себя на могиле выпивать. Столик поставил, скамейку. Чтоб все как у людей.

  Возвращение оттуда – сплошная радость и веселье. Пожалуй, на целую неделю. Пока не обнаружится, что организм категорически отказывается спать в тишине, если не слышно выстрелов и артиллерийской канонады. В этой пугающей тишине, сводящей с ума своей неизвестностью, заснуть в первую неделю трезвым практически невозможно. Но даже если и выпьешь рекордное количество алкоголя, которое не осилил бы в другое время, то все равно проснешься уже через час – больше тебе мозг  не позволит спать в этой страшной тишине, пробудившись от ужаса. И так будет почти месяц. Как минимум месяц по возвращению оттуда человек смотрит на всех своим озлобленным взглядом, и готов бежать куда угодно, лишь бы ему снова стало комфортно, и он снова очутился бы в привычном и понятном ему мире.

  Поездка туда – страшный сон для проводниц, на чьи вагоны выпало сомнительное счастье везти партию контрактников до Прохладного. На попытки заигрывать с ними они строят кислые страдальческие гримасы, заранее уже зная, что через пару опрокинутых стаканов про них на время забудут, и посему, выдав белье, поспешат забаррикадироваться у себя – иногда это спасает. В нашу поездку все прошло относительно благополучно – никто не зарезал своего соседа, с которым прожил всю жизнь рядом, как это случилось в прошлую партию. И даже ни одну проводницу никто не изнасиловал – вот в прошлый раз на утро в вагоне нашли одну связанную, которая уже не могла говорить а только хрипела. А в остальном – все как обычно, – полы, залитые самогоном, блевотина на полу через купе и разбитые окна.

  Народ ехал на войну и немного нервничал.

  120 человек, занявшие несколько вагонов – через полгода партия тех, кто дослужит до конца контракта, будет состоять всего лишь из 80 человек – четыре полетных листа вместо шести. Кто-то не выдержал и уехал раньше, кто-то уже был в госпитале, а кому-то просто не повезло. Только 80 из 120 удалось дослужить до конца и вернуться под Новый год туда же, в Калининец, откуда мы уезжали в начале лета. По дороге «на Юга» эту банду махновцев сопровождал практически один офицер. На все происходящее этот белобрысый майор взирал с олимпийским спокойствием, более того, шутил и улыбался всю дорогу. По всему было видно, что он испытывает радость от возвращения в знакомую среду – те же настроения исходили и от пары прапоров и нескольких контрактников, возвращавшихся из отпуска и составивших ему компанию. Более всего своим поведением этот майор напоминал римского полководца, одного из тех, кого солдаты провозглашают императором. Свою власть он продемонстрировал только на перроне Прохладного, построив уже протрезвевший народ и полушутя пригрозив тем, кто разбивал окна, что по приезду кинет их в зиндан. Однако, по всему было видно, что он остался доволен поездкой – по большому счету обошлось без крупных ЧП.

  Всё уже позади – сомнения – ехать или нет? Пролетела пьяная ночь, проведенная в таманских казармах, откуда утром на бегу, перед самой погрузкой на Уралы, я успел поймать какого-то местного майора и уговорить хотя бы его поставить подпись под контрактом со стороны командира полка. Позади Курский вокзал, где прямо в зале ожидания  нам раздавали  старые еще советские номерные алюминиевые жетоны с надписью «ВС СССР». Помню, как этот сопровождающий партию майор с ленивой улыбкой записывал у себя на коленке, кому достанется какой номер. Кто мог тогда знать, что через полгода, когда я вернуть за расчетом, меня не обнаружат ни в одном списке части?

  И только поверив отметке в военном билете и справке о боевых, после звонка по ЗАС в полевой штаб полка, заново заведут мое дело и даже впишут номер жетона, поставив соответствующую отметку в военный билет. Повторюсь – бардака в армии никто не отменял. Случись что, меня не только бы не опознали – моя медицинская карта с образцами волос для экспертизы ДНК тоже таинственным образом исчезла из санчасти – про меня вообще бы никто не вспомнил. И тело вряд ли бы опознали – так бы и остался лежать в железнодорожном тупике в вагоне-рефрижераторе под Ростовым среди остальных двух с лишним тысяч безымянных. А может, ошиблись бы еще раз – бардака в армии никто не отменял, да и отправили бы в цинке куда-нибудь на Тамбовщину, как в случае с Валерой. Летом пацаны садились бы рядом на лавочке, и подымали бы тост за меня, неизвестного и неопознанного солдата.

  Странно это все. Приходит человек в военкомат, его личное дело «не находят» (сейчас их там два, заведенных на меня – в серой и в белой обложке  – потом всё же «нашли» первое, со срочной службой и первым контрактом). Затем проходит «медкомиссию», которая сводится только заполнению зубной карты и вклейкой образцов волос на ДНК – но впоследствии и их тоже теряют. Впопыхах, уже на вокзале, меня вносят в список, за мною закрепляют номер жетона, а через полгода выясняется, что бумага с тем списком пропала, и по документам в строевой части, которая расположена в поселке Калининец, я вообще не появлялся у них. Плюс два моих наградных осенью 2000 порвал наш замолит капитан Никитин. В конечном итоге, по документам в полевом штабе полка я откуда-то взялся в июне в расположении части в Ахкинчи-Борзой и отслужил во 2-й батареи артдивизиона  полгода, по истечении которых мне выдали узкую, в 1/8 часть листа бумаги справку о 187 «боевых», сделали соответствующую отметку в военном билете и даже внесли в полетный лист. И все. А потом в строевой части в Подмосковье ломали голову – откуда я вообще взялся, такой насквозь пропахший дымом костров? Звонили в Чечню, уточняли, и снова удивлялись. Надо же – и, правда, человек провоевал полгода, а штабе постоянной дислокации о нем никаких сведений. Случись через год (если бы мать подсуетилась – больше и некому) запрос из военкомата – удивились бы. Вроде бы и был человек, но ведь не было же его.


  Я легко мог раствориться в Вечности, и никто бы, кроме матери, даже и не вспомнил бы обо мне. Выпили бы друзья пару раз, да и забыли бы. Был человек, но пропал куда-то. Такое ощущение, что Боженька, направляя меня туда, еще не был до конца уверен, что мне стоит возвращаться, да и вообще существовать на Белом свете. Кто знает.


Комментариев нет:

Отправить комментарий