четверг, 4 января 2018 г.

Глава шестая. Принятое решение.

  Шло время, а я так и не ответил на главный вопрос, который мне задал Алексей Иванович в середине марта, – собираюсь ли я отправиться с ним на заработки в Чечню? Это только кажется, что так вот легко и просто дать свое согласие поехать на войну, когда у тебя есть выбор остаться дома. На самом деле стоит признаться, что годы берут свое. Тем, кто только что вернулся оттуда, кто еще не успел свыкнуться с этой, так называемой «нормальной» жизнью, кого поначалу тошнит от всех этих фальшивых и неестественных улыбок и ухмылок вокруг, тем намного проще решиться еще раз на этот выбор, – для него он очевиден. Так вот и я, через полгода и всего лишь спустя неделю после возвращения с гор, не раздумывая был преисполнен решимости сразу же отправиться обратно. Туда, где нет этой пугающей тишины, туда, где можно спокойно заснуть под грохот канонады или обстрела «зеленки». Но в условиях привычной мирной жизни, годы берут свое. Когда я первый раз садился в эшелон в 1995 году, мне было всего лишь 22 года, как и Алексею Ивановичу в 1999 году. Мне тоже было нечего терять, но, тем не менее, теплилась надежда, что благодаря той командировке, я хотя бы частично смог бы решить свои жилищные проблемы. Увы, тогда в 1995-1996 годах этот расчет не оправдался. Главное, что дала мне та командировка, – это опыт, который по большей части состоял в основном лишь в том, что единственное, что можно гарантированно заработать в тех горах, – это очередную хроническую болезнь.




К слову сказать, мне в ту пору даже не приходила в голову мысль о том, что я смогу благодаря этому новому контракту получить бесплатную возможность поступить вне конкурса в высшее учебное заведение. Да, надо признаться, что после армии один раз я все же пытался еще раз заново поступить в ВГУ. Как я уже писал, это случилось в 1998 году, сразу же после первого контракта. Это в Штатах за военную службу солдатам оплачивают учебу в университете. В России же давалось лишь право «внеконкурсного зачисления», да и то, лишь участникам боевых действий.  «Вне конкурса», – это значит, что необходимо было сдать все экзамены хотя бы на тройки, – и здесь любая оценка «неудовлетворительно» просто напросто перекрывает путь наверх. Иными словами говоря, в любом ВУЗе не составит труда «срезать» любого неугодного абитуриента, – просто поставят «двойку» на вступительных экзаменах.
 
  К тому же, после своей первой командировки я все еще не являлся обладателем статуса «участник боевых действий», поскольку наш разведвзвод  полгода катался по серпантинам вдоль Андийского Койсу не в Чечне, а всего лишь на административной дагестано-чеченской границе.  Да, нас поднимали по тревоге, когда Салман Радуев прорвался в Кизляр, а половина нашего взвода даже успела поучаствовать в деле под Первомайским. А посему мои сослуживцы, которые вместе со мною полгода катались по тем горам, и по сей день пытаются выбить себе эти заветные «ветеранские корочки». Вот и я к тому времени, отслужив в общей сложности пять лет: срочную службу и три года по своему первому контракту, включая командировку на Северный Кавказ, так и не заслужил у Российской Федерации права на бесплатное высшее образование.
  Однако, повторюсь, весной 2000 года я даже предположить не мог о том, что благодаря второму контракту и еще одной командировке на Северный Кавказ, я смогу, наконец-то, получить это заветное право на внеконкурсное зачисление, которое раскроет передо мною двери любого высшего учебного заведения. Правда, если напишу сочинение хотя бы на «удовлетворительно». Только в таком случае передо мною бы открывалась возможность вернуть то, что я потерял весною 1991 года, когда вместо очередной заочной сессии в университете я оказался на областном призывном пункте, так и не успев окончить даже первый курс. В результате я совершил лишний виток в 13 лет, прежде чем вновь стал студентом уже в 2004 году, то есть в 31 год. Правда, на этот раз не в ВГУ им. Ленинского комсомола, а в МГУ им. Ломоносова.
 
  Высшее образование? Я давно уже к описываемому времени смирился с мыслью, что это не для «босоты», хотя я и являлся активным читателем четырех библиотек в области, да и все свое детство провел среди книжных полок. Самая насущная проблема, которая стояла тогда передо мною в ту пору, – это решение жилищного вопроса. Его можно было разрешить только двумя способами, – или заработать самому, или… пойти в «примаки». То есть жениться и попасть в полную зависимость от какой-либо своенравной девицы и ее мамани, при этом рискуя однажды все же оказаться на улице. Да лучше под танк, – к такому выводу меня толкала сама судьба.
 
  Как такового выбора у меня не было. Эта война давала возможность заработать на жилье, а значит, являлась шансом, который не стоило упускать. Я прекрасно осознавал, что второй такой возможности уже может и не представится. Шли годы, а вместе с ними становилось все труднее решиться на очередной шаг в неизвестность.
 
  Ведь всегда существует риск не вернуться с войны домой целым и невредимым. Хорошо, если сразу погибнешь, – а вдруг потом на всю жизнь придется остаться безруким и безногим? Риск, – он всегда был, есть и будет. Люди делятся на тех, кто способен сесть в проходящий мимо воинский эшелон, или на тех, кто так и остается на перроне.
 
  Лишь в конце апреля необходимое решение созрело, было тщательно взвешенно и неоднократно обдумано в трезвой и спокойной обстановке. Время стремительно мчалось мимо автобусной остановки возле военкомата, и все отчетливее приходила ясность, что сквозь пальцы течет нечто более ценное, чем просто песок. Оставалось только найти смелость признаться самому себе в давно уже принятом решении, дабы успеть заработать, пока еще платили «боевые».
 
– Шанс, – он не получка и не аванс, – цитировал фразу из мультфильма мой двоюродный брат Али Кунакович, нарезая закуску у меня в гостях.
 
  Но на окончательном решении он не настаивал, прекрасно понимая, чем могла бы закончиться для меня эта командировка. По телевизору в то время часто показывали солдат, передающих приветы родным и близким. Среди них я узнал одного сослуживца, еще по срочной службе, а кто-то видел даже одного парня из старших классов нашей школы, – они уже отслужили по полгода, и готовились к возвращению домой.
 
– Ты пойми, «боевые» уже не всем платят. Надо спешить, пока лавочка не прикрылась окончательно. Все равно, ловить тут нечего, – Алексей Иванович не спеша расставлял граненые стаканы на столе своей кухни.
 
– Здесь не люди, а какой-то животный мир. Хочешь с ними загнивать и дальше в хибаре у своего отчима, – пожалуйста. А у меня уже все документы готовы. Я с первой же партией отбываю, – Леша не спеша разливал пахучий бурячный самогон в посуду.
 
  Если внимательно всмотреться сквозь старый советский граненый стакан за 16 копеек, то иногда, примерно раз в жизнь, – не чаще, словно в хрустальном магическом шаре можно разглядеть всю свою дальнейшую судьбу, – почти все её развилки, в зависимости от одного своевременно принятого решения. И тогда становилось ясно и совершенно отчетливо видно, что бы со мною случилось, если бы я вдруг промедлил с ответом, и упустил этот решающий момент.
 
– Ну, за Фортуну! – произнес Алексей Иванович свой фирменный тост.
 
  Чокнулись. Выпили. Хорош, зараза, просто горло наизнанку прожигает, – не то, что осетинская паленая водка. Я аккуратно перевернул стакан и поставил его вверх дном, как бы показывая тем самым, что больше в этот вечер уже не буду пить, и что решение, которое я сейчас объявлю, – оно вполне себе трезвое и осознанное, а значит, его не стоит принимать за пьяный треп:
 
– Подписываюсь.
 
***
 
  По словам Алексея Ивановича, в последующие четыре дня я побил все рекорды в районе, собирая необходимые документы, в основном медицинские.
 
– Да Вы поймите, откуда в нашем колхозе и вдруг СПИД? – уговаривал он заведующего лабораторией, – Завтра, если что не так, – ну, позвоните, ну, скажите что ошиблись. Но, это вряд ли. А так нам эта печать уже сегодня нужна, – не успеваем в одну партию.
 
  Дабы помочь мне, он составил компанию во время моего обхода всех врачей, помогая где надо добрым советом.
 
– Развели бюрократию, – возмущался он, – А все почему? А один чувак всех нагрел. Выгрузили его на месте, дают ему оружие, – а он их на три буквы. Я, говорит, инвалид. И перчатку снимает. А вместо руки, – протез у него. А по документам, – здоров как бык, – впопыхах все подписали не глядя. Ну и, скрепя зубами, комиссовали его. Как инвалида войны уже. С тех пор аж три медкомиссии проходить надо. Да ты не ссы, главное здесь всех врачей обойти, – в облвоенкомате уже никто не посмотрит, а по приезду в часть, вообще всем побоку.
 
– Ты это, мужикам-то в военкомате магарыч поставь. Что попроще, – бутылку водки нормальной из магазина, то есть не «палёнки», ну и палку колбасы, – Алексей Иванович производил впечатление человека, который давно в этом бизнесе, – больше им и не надо. Чисто чтоб они за тебя анкету заполнили.
 
– Да что я сам себе крестики с ноликами не поставлю? – пришло время возмущать уже мне.
 
– Ты пойми, – то, что ты там сам нарисуешь, позволит вычислить в тебе твой интеллект. А у них программа только дебилов безнадежных пропускать туда в качестве пушечного мяса. Сунь им магарыч, – пусть подавятся. Они правильные ответы знают, какие надо, чтобы тебя полными идиотом выставить. Иначе не пройдешь отбор.
 
  Скорее всего, он был прав. Иначе чем объяснить, что как только я поставил на стол пакет с закуской, так сразу же два мужика из вербовочного отдела военкомата заявили, что мое прежнее дело «потерялось», но не беда, сейчас они сами нарисуют мне новое, не тратя время на «поиски». Кстати, и, правда, сами все заполнили, – тогда я еще не знал, что за каждого волонтера они имели свои комиссионные, и немалые. И если у меня самого во время заполнения тестов на срочную службу выходило где-то 10 баллов благодаря уникальной памяти, то тут мне ничтоже сумняшеся нарисовали с потолка где-то 3,5. Вопросов я не стал задавать.
 
  Вот раньше память у меня и правда была уникальной, но только до того момента, пока я, пролежав без сознания целый час, очнувшись не смог вспомнить даже своего имени. А до этого память у меня была отличная, – и зрительная и слуховая. Помнится в детстве при прослушивании аудио-сказки «Алиса в стране чудес», записанной с участием Владимира Высоцкого на двух пластинках по 45 минут, я с первого же раза запомнил не только тексты всех песен, но и диалоги между ними. Больше всего пришлось удивляться самому себе уже на тестах в военкомате. Дают мне запомнить на несколько минут целый лист бумаги формата А4, весь изрисованный маленькими пиктограммами, – всякого рода елочками, зайчиками, морковками, мячиками, грузовиками и прочее. Спустя некоторое время просят перевернуть лист и по памяти изобразить хоть что-то. Всего лишь за пару минут я вспомнил все пиктограммы, и даже изображал их именно в том же самом порядке, в каком они были в оригинале. А потом…  а потом еще минут десять удивлялся, что все остальные в классе военкомата морщат лбы и пытаются хоть что-то вспомнить. Десять минут осознания собственного превосходства. В конце концов, по результатам этих тестов меня записали не в стройбат, куда бы я гарантированно попал бы со своим плоскостопием и близорукостью, а в войска связи. И это притом, что в военкомате не знали, что я посещаю радиотехнический кружок. Вот так я и стал механиком засекречивающей аппаратуры, – воинская специальность, которая требовала с одного взгляда запоминать десять двухзначных чисел. Благодаря этой своей природной памяти я вошел в первую же партию среди других восьми лучших связистов роты, которые были отобраны в учебке «купцами» со штаба округа. Именно при таких обстоятельствах я и попал в казармы, которые находились буквальнее в нескольких сотнях метров от общежития Историко-архивного института, – места, куда я поступлю спустя двадцать лет, и буду жить два года уже после окончания МГУ. Судьба, – с ней не поспоришь.
 
  Что же касается прохождения второй медкомиссии уже в областном сборном пункте, где я однажды проснулся утром 22 июня 1991 года, в день 50-летия начала войны (это и был мой первый день в армии), то и тут сбылось предсказанное Алексеем Ивановичем. Действительно, выводы районной комиссии ни кто особо не стал перепроверять, и пробежать все кабинеты удалось буквально за пару часов. Тем не менее, посещение двух кабинетов запомнилось мне на долгие годы.
 
– Сколько будет дважды два? – голос психиатра был полон неземной скуки, ибо все ответы он знал заранее. Было заметно, что они его давно уже не забавляли. В глазах же его очередной жертвы читалась неземная мука и потаенная надежда, – а вдруг он сейчас ответит «пять», и его освободят от этой воинской повинности?
 
– Четыре с половиной? – робко протянул призывник, видать уже внутренне сожалея, что ляпнул не шесть и не три.
 
– Годен, – сухо отрезал врач, и не сдержал зевка.
 
- Как годен? – все еще не верил в свое фиаско незадачливый призывник, так и не угадавший Загадку Сфинкса.
 
– Годен-годен. Следующий. Как звали последнего Царя?
 
– Николай II последний в России правил.
 
– Что??? – на какой-то момент у врача проснулся интерес к окружающей его действительности, и он даже заставил себя поднять глаза на очередного пациента.
 
– Ааа… – тут же разочарованно протянул он, едва глянув в медицинскую карточку, и машинально поставил там стандартный диагноз, такой же, как и остальным. И только после этого он откинулся в кресле, оглянув напоследок меня своим недоуменным взглядом, и произнес безапелляционным тоном:
 
– А вот Вы, мальчики, те, кто туда добровольно едет, – стопудово звезданутые на всю голову. Не мешайте мне работать, – двигайте дальше.
 
  И, повернувшись к очередному клиенту, врач прежним лениво-строгим голосом поинтересовался:
 
– Сколько будет пол-литра разделить на два?
 
  Второй кабинет, который тоже почему-то запомнился мне, принадлежал врачу-терапевту. Немолодая уже женщина, испуганно оглядевшая меня, провела всего лишь две контрольные операции, – измерила мой рост и вес. После этого, она села к себе в кресло, приоткрыла ящик стола и раскрыла книгу с какими-то таблицами. Несмотря на её затянувшееся молчание, я вдруг каким-то шестым чувством понял, что сопоставив только что измеренные параметры, она пришла к выводу, что у меня в то время наблюдались явные признаки дистрофии, – эти два голодных года между двумя воинскими контрактами в краю тотальной безработицы слишком дорого мне обошлись.
 
  Наконец, она вздохнула, и молча написала нужную мне резолюцию, произнести которую вслух так и не решилась. Неожиданно для самого себя я тихо поблагодарил, и вышел за дверь. Всё. Медкомиссия была пройдена и на районном и на областном уровне. Формально впереди маячила перспектива еще одной, третьей комиссии, которую должны провести уже в воинской санчасти. Однако, это случится уже после призыва, которому уже ничто не в силах помешать. Так я был призван в третий раз в жизни с плоскостопием и близорукостью, плюс на этот раз еще и с явными признаками дистрофии.
 
  Ну, а то, что случилось уже в воинской части, и медкомиссией-то назвать язык не поворачивается. Фактически, она свелась к посещению стоматологического кабинета, где врач брезгливо переписал зубную карту, а в соседнем помещении у меня срезали пучок волос и аккуратно заклеили в конвертик в деле. Проще говоря, медики воинской части совершили пару операций, которые были необходимы для опознания тела.
 
  К слову сказать, как потом выяснилось, впоследствии эту мою заполненную карточку с зубной картой и образцом ДНК все же куда-то потеряют, – бардак в армии еще никто не отменял. Одним словом, если бы вдруг во время этой командировки со мною случилось бы что-либо серьезное, то шансы опознать меня на самом деле были бы невелики. Если бы, да кабы.  Но, – обошлось, как видите. Обреченных Небо любит, отчаянным Судьба благоволит.

Комментариев нет:

Отправить комментарий