понедельник, 7 марта 2016 г.

Глава третья. Между первой и второй перерывчик небольшой

    Пожалуй, это будет самая скучная глава в этой книге.

  То, как у нас складывается судьба, зависит от нас самих. В свое время, перерыв гору философской и теологической литературы, мне начало казаться, что совершенно напрасно искать Рая на этой грешной земле, — она не для этого. Возможно, смысл всей нашей жизни, — это просто какой-то начальный этап испытаний, которые в виде вводных посылает нам Господь Бог. Кто выдержит их до конца и при этом не растеряет человеческих качеств, несмотря на все трудности выбора, тем представится возможность подняться на следующий, более высокий уровень. Называйте его как угодно, — Рай, другое измерение, — кому как нравится. Я не навязываю никому свою точку зрения, просто делюсь предположениями. А еще, как мне кажется, абстрактная судьба, или условный Господь, отбирают людей для определенных ролей в этой жизни. Кому-то на роду суждено быть врачом, кому-то учителем, кому-то палачом, а кому-то солдатом. Есть поприща, которые как индийские касты, из которых не вырваться. Но, бывают исключения. Вот у меня, например, так и не сложилось до конца с армейским ремеслом, — однажды я был просто выдавлен из этой профессии со сломанным позвоночником и волчьей статьей о разрыве последнего контракта, вследствие чего был вынужден искать себя на другом поприще. Возможно это случилось из-за того, что солдат из меня оказался никудышный. Я изначально был «книжным мальчиком», и, обретя спустя годы службы свое место снова в библиотеках, по сути вернулся к своим истокам. Чтение, и тяга к знаниям, — возможно, изначально только это и отличало меня от окружающих сверстников. По-крайней мере, тут можно обозначить исходную точку.

  Ещё в первом классе, я как-то за что-то провинился, — уж и не помню точно всех обстоятельств. Может опять что-то взорвал, поджег, сломал, разбил, прогулял школу, наконец. Поскольку поставить в угол уже было не столь эффективным, то я был приговорен к более жестокому наказанию, — меня заставили читать какую-то книгу, и это при том, что я едва выучил весь алфавит и только-только научился складывать буквы в слова. От обиды за столь изуверскую кару, у меня текли слезы по щекам, и я угрюмо бубнил в углу, проговаривая по складам какой-то невероятно огромный текст, которому, как мне показалось, конца и края не было. Это было длительное наказание. Взрослые уже и забыли про меня, обсуждая за столом свои проблемы, а я все всхлипывал и проговаривал слова и предложения, которые все никак не кончались. Внезапно, спустя какое-то время, до меня стал доходить смысл того, что там было написано. Кажется это был рассказ Антона Павловича Чехова «Каштанка», — уже и не помню за давностью лет. Только все вокруг поменялось. Я уже находился не в нашей комнате, среди побеленных стен и деревянных дощатых полов (обои в нашей местности еще не были в моде, и жили как старинных хатах), а где-то в совершенно другом мире, который открыл для себя, и всей душой переживал за каких-то выдуманных персонажей. Какая жалость, что я не запомнил название этой, самой первой своей книги, после которой я перечитал в доме всю имевшуюся литературу для своего возраста, и, в конце концов, записался в районную детскую библиотеку, где постоянно стал пропадать в читальном зале, на какой-то время вырвавшись из круга своих сверстников.

  Итак, продолжим, нашу повесть.

  В 25 лет, в самом конце своего первого контракта, я попытался было еще раз получить высшее образование. Для этого летом 1998 года я подавал документы в ВГУ и повторно предпринял попытку поступить туда, как некогда в 1990 году. С тех пор изменилась школьная программа, среди вопросов на экзамене появилось то, чего не бывало ранее. Например, творчество таких поэтов как Цветаева, чьи стихи я наспех учил наизусть:

И упало каменное слово
На мою еще живую грудь.
Ничего, ведь я была готова,
Справлюсь с этим как-нибудь.

  Всего же было четыре вступительных экзамена: история, сочинение, литература и иностранный язык. Увы, я сумел сдать только первый. Получив оценку «отлично», я выслушал от местных профессоров истории пожелание еще раз увидеться, на этот раз во время учебы. Однако, уже на следующем экзамене, то есть на сочинении, меня банально срезали на орфографии, поставив «неудовлетворительно». Как мне кажется, я даже смог раскрыть тему, — писал что-то по поэме Пушкина «Борис Годунов» и как-то смог заставить прозвучать в выводах фразу «народ безмолвствует». Однако, меня сгубила врожденная неграмотность, — пока я зубрил стихи о существовании которых не догадывался во время своей учебы в советской школе, пришло известие о моем фиаско.

У меня сегодня много дела:
Надо память до конца убить,
Надо, чтоб душа окаменела,
Надо снова научиться жить.

  Следующая попытка была мною предпринята только через пять лет, и увенчалась успехом только после того, как меня полгода натаскивали по русскому языку на Подготовительном отделении МГУ.
***
  Время между первой и второй чеченской войной, то есть между первым и вторым контрактом, я провел уже в своем родном городке. Все шло своим чередом. Я работал по сменам на все том же кожевенном заводе, но уже газооператором, — выучился на эту специальность на бирже труда. Все свободное время уделял чтению книг, — в то время я был записан сразу в четырех библиотеках Воронежской области. Во-первых, абонемент в центре города, во-вторых, Новосотенский филиал в поселке Газопровод, где я жил на квартире первые полгода. Не помню уже что именно, но какую-то книгу я не смог найти у себя в районе. И тогда я отправился на электричках в Воронеж и записался в Никитинку. Свободное время между сменами позволяло мне уезжать туда утром, и возвращаться вечером. Так же на электричках. А чтобы не скучать во время пересадки в Лисках, я записался и в их районную библиотеку, которая находилась неподалеку от вокзала.

  Об идейных и духовных исканиях, стало быть, в перерыве между двумя войнами и  двумя же контрактами.

  Что я тогда читал? Изначально ничего серьезного. После травмы головы я целый год не имел возможности вообще ничего не читать, ни смотреть телевизор, — болели глаза. Поэтому последний год службы по контракту в Воронеже я подсел на прослушивание радио. Однако, со временем ко мне все же вернулась возможность читать без головной боли. За первые полгода я перечитал всю классику детективного жанра и фантастику, которая только попалась в районной библиотеке. Однако, со временем все это приелось. Набросился, — иначе и не скажешь, на историческую литературу, которая, увы, скоро кончилась. После этого плавно перешел на соседние полки, где с советских времен содержалась атеистическая литература и философия. Среди прочего хлама там был некий адоптированный пересказ Библии.

  Одним словом, я всерьез заинтересовался религиозной литературой. Евангелие я впервые прочел еще в школе, а вот целиком и полностью Библию, — пока не было такой возможности. Просто нигде не мог достать ее текста. Разного рода пересказов, интерпретаций, разоблачений даже, — всего этого было предостаточно. Помнится, в свое время, в детстве я гостил у своего дяди, делегата двух партийных съездов и председателя колхоза в Мастюгино. У него полный сарай был забит старой агитационной атеистической литературой, которая массово выпускалась во времена Хрущева, — изначально все мои познания о религии черпались исключительно оттуда. Но, как Вы понимаете, максимум, что там попадалось, — это разоблачение отдельных эпизодов, которые только разжигали мое любопытство.

  В конечном счете, я наткнулся на другого своего одноклассника, который торговал у нас в городе религиозной литературой, и заодно сколотил некую секту из десятка любопытствующих бабок. То ли баптисты, то ли адвентисты, — я не очень в этом разбираюсь. Известен этот одноклассник был тем, что у него игралась безалкогольная свадьба, — и это в Воронежской-то области. Выяснилось, что во всем городе Библию можно было приобрести только у него. Со средствами у меня было не очень, но интерес к этой книге всё же переборол. Однако, когда я к нему обратился, то меня ждало разочарование, — этот мой одноклассник категорически отказался мне ее продавать, взамен предложил посетить у него курс лекций про надвигающийся Конец Света, по окончанию которых он пообещал мне бесплатно подарить вожделенную Библию.

  Изначально было ясно, что это была всего лишь уловка для вовлечения в их секту, но, тем не менее, любопытства ради я все же согласился. Свободного времени у меня было предостаточно, решил вот потратить его на самообразование. Уже не помню, сколько это продолжалось по времени, — определенно несколько месяцев. Кажется, встречались дважды в неделю. Одноклассник читал мне и нескольким бабушкам лекции про пророка Даниила в контексте пророчеств о Конце Света. Рано или поздно этот лекционный курс закончился, и я стал обладателем аж двух экземпляров Библии, — один был мне подарен, как и обещалось, а второй купил лично для себя, — очень удобная книга карманного формата на тонкой папиросной бумаге. Для нее я даже сделал кожаный переплет, — получился эдакий походный вариант, — его я впоследствии и взял с собой в Чечню, где наконец-то перечитал полностью эту книгу, столько лет разжигавшую у меня любопытство.

  Главное разочарование этого моего одноклассника, — к их сектантским делам я проявлял полное равнодушие. Так уж получилось, что буквально за пару лет до этого, я все же принял решение креститься, — это был мой осознанный выбор в 24 года. Долго перечислять, что тому способствовало, — просто уже не мог игнорировать некоторые обстоятельства вокруг меня. Несколько воистину мистических событий, последовавших одно за другим. Так бывает, — монтер, упавший с колокольни, и отделавшийся несколькими царапинами, первым делом бежит креститься. Нечто подобное было и со мною. Да и в целом, на тот момент вся моя материалистическая доктрина потерпела крах. Слишком многое она не могла объяснить. Этот мир слишком разумен, и в нем масса особой и непостижимой пока для нас логики.

Одним словом, изначально я был убежденным атеистом, подкованным литературой из дядиного сарая. Даже бабушку свою агитировал в детстве. Тем не менее, — внезапно уверовал. Не бывает атеистов в окопе под огнем.

  Что случилось? Да чуть не посадили в очередной раз. За избиение мирного населения на российско-украинской границе в конце 90-х. Ну и заодно за неподчинение приказу, — нам приказали сидеть тихо, а мы втроем пошли громить местную дискотеку, — мстить за избитого Гусейныча, который был со мною в одной командировке в Дагестан. Я, Еврей (он в ОМОН вскоре подался) и Белка (на Машмете потом рыбой торговал). По итогам этого шкандаля офицеры нам даже руки жали:

— Ребята, да как же Вы так? — и тут же — Молодцы!

Помнится, среди них был даже тот, который потом погиб в Северной Осетии, когда прорывался Гелаев, — этот офицер-пограничник приказал всем уходить, а сам остался, отстреливаясь до последнего. Так его убитого и нашли, с зажатой в руке гранатой.

  Как тот поселок назывался, в котором мы надебоширили, — уже и не помню. Кажется, Александровка в Ростовской области, — соседние посты размещались в Чертково и Миллерово. Произошло это в 1997 году, когда Ельцин приезжал на Украину подписывать мирные договора. В то самое лето наш 106 ПОГОН и отдыхал на российско-украинской границе, — пили самогон, трахали местных двок, да между делом контрабандистов шерстили. Что же касается этого самого моего первого в тот год залета, то особист из собственной безопасности потом во мне даже организатора того побоища подозревал, основываясь на оказаниях свидетелей о том, что кто-то из погромщиков обращался к другому со словами «Саня, успокойся». При этом надо отметить, что он заблуждался, — так уж совершенно случайно все вышло.

  Начальником поста у нас был один недалекий молодой офицер, или попросту «тормоз», как мы его называли. Все пытался навести что-то вроде железного порядка для личного состава, — никаких походов в увеселительные заведения (и это взрослым контрактникам). При этом сам же он предавался греху и разврату, то есть пытался совратить младую 15-летнюю девицу бутылкой советского шампанского, — того самого, созданного по технологии ускоренного брожения. Завел её к себе в комнату, и полночи ей что-то про минометы и Таджикистан втирал. Напрасно она, стало быть, чулки одевала, — не свезло девке оторваться. В конце концов, даже она не выдержала, выбежала из начальственной каморки, и подняла крик:

— Уберите его от меня!

  Разумеется, в условиях таких двойных стандартов личный состав на запреты наплевал, и при первой же возможности отправился отдыхать на местную дискотеку всей свободной сменой. Не без последствий. Приходит Гусейныч весь в крови, — ну, и, само собой встал вопрос о возмездии. Кто-то из свободной смены не подписался, — а ведь, по его словам, в разведке в первую войну был. Ну, а у меня Еврей тогда и спросил:

— Ты с нами или как? — и отказать как-то было неловко. Не поняли бы.

  Первым делом в том селе поймали мы одного местного паренька и избили для порядка, — он нам дорогу к очагу высокой культуры и показал. Их там полное ДК пьяни всякой оказалось, — самогон баклажками употребляли у входа на крыльце. Дошли до места, и с воем набросились на тех, кто у входа находился, — стали резиновыми дубинами бить их и загонять во внутрь. При этом во все горло хором вопили, кто во что горазд:

— Стоять! Лежать! Сидеть! Бегом! Не двигаться! — они так и не поняли, что от них требуется на самом деле. В конечном счете, как-то все через разбитые окна и повыпрыгивали. Вышли мы тогда на крыльцо отдышаться, — все телки наши. Только один паренек из местных и остался. Все буровил нам, что он вообще-то сам «погранец», два года в зеленой фуражке и вообще, — зачем, мол, его так дубиною-то по спине.

  Одним словом, поправили мы свои береты зеленые, и отправились восвояси в расположение. Девчата местные нас провожали, — по двое каждого сбоку за ручки белые держат. Возвращаемся, а на пороге нас уже встречает доблестный обер-лейтенант, любитель минометов и 15-летних девиц. В слезах просто весь:

— Что Вы натворили? Там среди избитых мент был, он уже заяву пишет, — то есть слухи о наших подвигах уже опережали нас.

  Ну, бывает, что уж там. Мы же фамилии и род занятий не расспрашивали. Как-то все впопыхах, на ходу. Начальник поста постановил нас в «зиндан» определить, коим он нарек кузов «шишиги» (Газ-66). Повар нам, как узникам совести, тут же по банке тушенки выдал. Мы ему заказали ему поставить что-то из шансона, и через вставленные в окно динамики всю ночь для нас продолжалась дискотека.

  А на утро приехал особист, построил всех, и разъяснил нам на пальцах, кому и сколько придется сидеть. Кстати, он же потом нас лично и отмазал, — три дня ходил с блокнотом по селу, и с деловым видом старательно вносил в него показания потерпевших, а на четвертый день, когда местные так и не написали ни одного заявления, благополучно подтерся этими своими записками. Впрочем, приходили люди, рассказывали, что у них сыновья все в синяках от наших дубин, но по существу дела отмалчивались. То есть нам просто повезло, что нарвались на ростовский менталитет, — местные не любили решать свои проблемы через «представителей законной власти».

  Да и вообще, как оказалось, Гусейныч сам в той ситуации оказался глубоко неправ и сам спровоцировал местных, да и то, огреб от некого лица, всеми в том селе презираемого. Досталось же по горячим следам всем, кто под руку попался. После окончания разбора полетов из части выгнали самого Гусейныча и того, кто отказался идти в ту ночь с нами.

  Соответственно нас, троих залетчиков, разогнали по другим постам. Кстати, мне опять не повезло тогда, — к Энерджайзеру попал. Прапор один глушенный. Уставник, всю сознательную жизнь посольства охранявший. Из-за него два офицера на том посту сами не пили, — боялись, что «вломит», — в день по три доноса строчил. Попросили с местной заставы нашего замполита, моего одноклассника, помочь картошку выкопать, — на месте предложили выпить само собой. Не пошло. Как рассказывал потом сам Виктор, — только стопку ко рту подносит, — тут же перед ним образ Энерджайзера всплывает порицающий. Не успел приехать в расположение, — подбегает этот прапор и первым делом обнюхивает. А в это же самое время на соседних постах народ отрывался по-полной программе.

  И вот как-то выпало мне с Энерджайзером в ночь на посту стоять. Вот же попадало! Спрашивает тогда мой одноклассник:

— Что загрустил-то?

— Да вот, — начал сокрушаться, — к утру на меня как минимум двое объяснительных будет. А там и недавние подвиги подошьют до кучи.

— Да не ссы ты, сейчас что-нибудь придумаем.

  Подходит он к Энерджайзеру, и невзначай предлагает партию на бильярде сыграть. Одну-другую для разминки, потом на интерес. На что? А кому в ночь на пост выступать, например. И тут нашему прапорщику стало несказанно везти. То есть все обошлось. Приятно так отдохнули этой ночью с сослуживцами на природе, — кукурузу пекли на углях, арбузы с поля колхозного пробовали. И не одной объяснительной.

  Еле дотянул ту командировку, — так-то каждый месяц нас присылали на новое место. Именно тогда особист и посоветовал мне креститься, — беда, говорит, за тобою ходит.
Я этому совету поначалу как-то не внял, а осенью опять залетел. И опять чудом избежал наказания. Занялась мною прокуратора военная, часть запросами закидали, уже искали меня, в нарядах на Машмете отдыхавшего. Прознал про это обстоятельство, — явился перед ясными очами начальника штаба. Такой, мол, такой, искали, товарищ полковник? У него первый же вопрос:

— Кто в вашей драке с «шуруповским» офицером был прав?

— Погранвойска всегда правы, товарищ полковник!

Он тут же и распорядился всячески содействовать и отмазывать, ну я получил прекрасную возможность лишний раз прогуливать службу.

— Почем отсутствовал вчера? Где на этот раз был?

— В военной прокуратуре.

— Не гони, тебя опять пьяного в «Ковчеге» видели.

  И с прокуратурой той все прекрасно обошлось. Недолго я в обвиняемых был, — потом еще года два травил несчастных следователей, засыпая их жалобами. Тут-то мой литературный талант в переписке с ними и раскрылся. Вообще, место, где я родился и вырос, весьма способствовало к графоманским потугам. Так уж получилось, что родители Антона Павловича Чехова происходили родом из нашего Острогожского района, — впоследствии они переехали в Россошь, и только потом в Таганрог.

  Самое удивительное заключалось в том, что несмотря на то, что я много читал в детстве, не только просиживая выходные в читальном зале районной библиотеки, но и беря по несколько книг в неделю на абонемент, тем не менее, с предметом литература и официальной школьной программой у меня было напряженно. А уж с русским и французским языком вовсе было туго, — как мне потом объяснили, — у меня врожденная неграмотность. Именно поэтому, я никогда и не участвовал в школьных олимпиадах по этим предметам. Но даже тогда мне удавалось написать тексты, которые нравились преподавателям. Один из первых таких вышел еще в начальных классах. Нам дали сочинение на вольную тему, — где-то буквально на половину странички. Я написал о том, как в детстве, когда я гостил у бабушки в Ольховатке, меня не взяли с собой в поход старшие ребята, но я все рано увязался вслед за ними, отстал и заблудился в лесу. Соответственно, вторая часть моего повествования была посвящена тому, как я попытался выбраться из того леса, — сначала набрел на тропинку, которая вывела меня к тракторной колее, а после выбрался и на некую проселочную дорогу, которая рано или поздно помогла добраться до бабушкиного дома. Это небольшое сочинение, настолько понравилось учителю, что он носил показывать его в соседние классы, — за него мне впервые поставили оценку «хорошо», или «четыре» по пятибалльной системе. В более поздние классы, мое сочинение всегда зачитывали на «разборе полетов» где-то предпоследним по счету, отмечая некие свежие мысли и отсутствие шаблонности, но при этом ругали за полную безграмотность. Ну, а после школы, мои графоманские способности раскрылись во всей красе в таком эпическом жанре, как объяснительные в армии. Офицеры восхищались моим умением выходить из самой сложной ситуации, и полностью игнорируя улики, выставлять любое дело таким образом, что-де ни за грош докопались до образцового по сути солдата. Опять-таки, показывали эти мои объяснительные офицерам других рот, — до сих пор удивляюсь, как на меня не повесили ведение стенгазеты.

  Стихийно завязавшаяся переписка с военной прокуратурой просто увлекла, — понравилось опровергать контраргументы следователей, и приводить им в доказательство все новые и новые доводы. В настоящее время, я наблюдаю подобный же азарт у Алексея Ивановича, который так же увлеченно застраивает местную прокуратуру, как и посредством ее все остальные организации по малейшему поводу. Вот и я в те времена, иду, бывало, никого не трогаю, а навстречу мне военный прокурор Воронежского гарнизона, полковник С.С.* собачку прогуливает. Кричит издалека:

— Дмитрий Николаевич, я на Вашу жалобу уже ответил, — я аж за сердце хватаюсь (собачка-то огромная). 

— Да не переживайте так, Сергей Сергеевич, — еще одну напишу.

  Трех следователей по моему делу сменил (почему-то у меня меньше и не бывает). Первый самый умный оказался. На второй же день не только перестал угрожать, но и более молодому дознавателю меня спихнул. Третьему через год за какие-то его провинности мое дело передали. 

  Как сейчас помню, дал мне мой первый следователь подписать протокол без пяти минут шесть вечера. Мол, давай быстрее, а то меня жена дома ждет. В конечном счете ушел он где-то в девятом часу, уже после всех уборщиц, — читал я очень внимательно, проговаривая вслух, и по существу внесенного в протокол написал на девяти листах свои замечания. Но и это еще было не всё. Он после в свою «Ниву» сел, да в пробке на ближайшем перекрестке тут же застрял, — а я напротив него на тротуаре встал, и начал изображать вид человека, пытающегося запомнить номер его машины. 

  И здесь стоит отметить, что в ту пору в Воронеже мало кто связывался с контрабасами-отморозками. Начальник гауптвахты местной, который, по его словам, даже чеченцев гноил, как-то сгоряча над одним из первых контрактников поизмывался. Все как положено, — курс молодого бойца, «пожар в камере», хлорку для дезинфекции. Но это только один раз было, — вскоре тихим и скромным стал, — отловили жену его и постригли всю, — и голову и пах. То есть на первый случай по доброте не стали её серной кислотой поливать. Потом попадется к нему пьяный пограничник контрактной службы, а он их даже и не избивает его. Даст проспаться, и отпускает на другой день домой отдохнуть. Приходи, мол, мил человек, через неделю отметиться о том, что якобы все это время ты просидел тут. Только нигде больше не залетай.

  Что и говорить, у моего первого следователя прокурорского на следующий день случилась истерика и он стал требовать передать меня кому-нибудь другому. Травил я их и после того, как со службы уволился. Единственное, что прервало мою увлекательную переписку с военной прокуратурой, — это начавшаяся вторая война, — нашел себе более интересное развлечение. Смотрю сейчас на Алексея Ивановича, который по всякому поводу судится, и себя молодого узнаю.

  Эти два крупных залета подряд в 1997 году все же заставили задуматься. Вспомнил про совет добрый, — креститься, пока не поздно. Одним словом, принял православие, которую исповедовали все окружающие меня люди, и менять ее на какую-то другую веру я уже не собирался. Приличия ради даже начал посещать службы на выходные, стал более-менее ориентироваться в православном календаре и даже с грехом пополам соблюдать посты. Если судить по тому, кто регулярно посещает церковь, то есть приходит не только на Пасху и Рождество, то в Раю на одного мужика будет с десяток баб, не иначе. Они подсаживаются на посещение служб иногда с достаточного юного возраста, а уж к пенсии не пропускают ни одного значимого события в приходе. 

  Пожалуй, стоит отметить, как на моих глазах пару раз произошло довольно странное событие. В той же самой церкви, где я крестился, как-то исповедовалась батюшке одна молодая особа. Всю ли она ему правду рассказала, иль нет, — Бог весть. Однако, отойдя от него метра на три, она вдруг упала в обморок. Тут же бабки всполошились: «воды, воды». Батюшка, — ноль внимания, — и бровью не повел. Я же метнулся в угол, где всегда стояла святая вода. Девицу вытащили на свежий воздух, — расстегнули ей грудь, чтоб дышала и дали напиться. Что с ней случилась, — она сама так и не поняла. Проходит какое-то время. Другая молодая девушка. И тоже исповедуется. И тоже отходит и падает. На том же самом месте. Куда бежать за водой, — я уже знал. И опять батюшка хранил олимпийское спокойствие, — видать насмотрелся на нечто подобное в своей жизни. Пока отхаживали девицу и расстегивали ей рубашку на груди (самое приятное действие в этой процедуре), одна из бабок поведала свое объяснение произошедшему. Мол, с ней в молодости тоже так случалось, когда она, изрядно погуляв, решила, наконец, начать ходить в церковь, дабы грехи замаливать. «У всех так было, — это пройдет со временем», — убеждала она окружающих.

  Так или иначе, но, повторюсь, на одного мужчину на службе в церкви приходится с десяток бабушек. А уж если молодой человек начнет регулярно ходить, то очень скоро бабки перестают на него шипеть и растолковывать элементарные правила поведения. Меня заметили. Пару раз попросили помочь, — то фонарь во время Крестного хода пронести вокруг церкви на Пасху, а то и хоругвь с Богородицей. В конце лета 1999 года меня всерьез посещала мысль поступить в семинарию. Я даже обратился с этим вопросом к батюшке, но он ответил, что я опоздал с этим предложением, — набор уже прошел, —давай-ка вернемся к этому вопросу на следующий год. Ну, а тут началась война, и планы пришлось подкорректировать. Не судьба.

  Если кому-то непонятен смысл этой главы, то поясняю, — даже между двумя контрактами, когда я был на полном «нуле» безо всяких перспектив, у меня не пропадала жажда к познанию, — она просто трансформировалась в иные формы.

Комментариев нет:

Отправить комментарий