вторник, 22 марта 2016 г.

Глава пятая. Алексей Иванович

И кто принудит тебя идти с ним одно поприще,
 иди с ним два.
Евангелие от Матфея 5:41 

  Этот мартовский день, перевернувший всю мою жизнь, я запомнил надолго. 18-е число, день Парижской коммуны. Кажется, решил я в тот день произвести некую манипуляцию с зеркалом, — пользуясь выходным между сменами, отправился на рынок, дабы отрезать лишнее и подогнать под раму. Одним словом, небольшая хозяйственная рутина, благодаря которой я оказался в тот день в центре нашего городка.

  Тут-то я и встретил Алексея Ивановича, с которым мы вместе трудились на стройке храма Пророка Самуила в Воронеже летом 1998 года. Я едва узнал его, — лицо у него было темное и прокопченное.   Поздоровались. Слово за слово, где-то уже на второй фразе он предложил поехать с ним в Чечню на заработки: «Пока боевые платят».
— Да ты знаешь, я уже пытался осенью, да меня в военкомате завернули.

— Фигня, меня с Ваней тоже тогда же завернули, два месяца сидел без работы, а как зимой сунулись с ним, — выяснилось, что берут всех подряд, — побоку даже на разорванные контракты и судимости. У них там сейчас большие потери, Родина сейчас нуждается в нашем пушечном мясе.

  Выяснилось, как Алексей Иванович провел всё то самое время, с тех пор как мы с ним не виделись. Из погранотряда он вскоре ушел, и устроился в охрану. Здесь надо пояснить читателю, что за явление представляли в те времена охранные структуры города Воронежа. Еще в начале 90-х годов, грань между бандитами и охранниками была весьма тонка и условна. ЧОПы «крышевали» ларьки и зачастую на «стрелки» по первому зову выставляли десятки своих бойцов. Подготовка у них была серьезная, — раз в неделю спортзал и рукопашная, не говоря уже о наличии у многих лицензиях на огнестрельное оружие. Впоследствии их оттеснили более серьезные мальчики в погонах, одмявшие под свои «крыши» коммерческие структуры», но массовые скопления охранников на улице не исчезли, а реализовались в виде полувоенных политических формирований. В конце 90-х, в Воронеже уже стало обычным явлением такое зрелище, как марширующие в колонну по 5 человек отряды РНЕ, — целые батальоны. Черная форма, береты, красные повязки. И у каждого кобура на поясе. Говорят, что подобное было еще только в Рязани и Ростове-на Дону.

  Те эпические времена давно уже канули в Лету, но по-прежнему в спортзале «Трудовые резервы» раз в неделю шли тренировки по рукопашной, и бои в полном контакте. Насколько они были серьезны, можно судить по тому факту, что Лехин напарник по охранному промыслу Иван Васильевич потом на соревнованиях в Урус-Мортане на равных бился с известным ГРУ-шным рукопашником, подполковником Б., за что ему и дали тогда соответствующее погоняло, — «ниндзя».

  Ваня служил срочную в Красноярском желдорбате (железнодорожном батальоне), потом  по контракту у нас в городе в автомобильной учебной части.  Служба эта являлась престижной в те годы, но однажды, в силу неких причин, которые я не стал уточнять, его военная карьера прервалась. Пришлось ему поменять профессию, и тоже стать воронежским охранником, — вместе с Алексеем Ивановичем обосновались они в каком-то ЧОПе. Во время одного из своих рейдов в Никитинскую библиотеку, я даже как-то встретил их вместе в электричке, — всю дорогу они хохмили и пытались загипнотизировать некого начисто отмороженного коллегу, по кличке «Шаолинь», ехавшего с нами в одном вагоне, который славился тем, что был абсолютно нечувствительным к наносимым ударам.

  Этот охранный период в их жизни сохранил о себе самые светлые воспоминания. Алексей Иванович представлялся местным девчонкам как «брокер с биржи», на что они покупались и с радостью отдавались. Иван Васильевич как-то даже умудрился закрутить роман с некой дамой из налоговой полиции, и за ее счет катался как сыр в масле. Простой сельский парень, он даже на какое-то время забыл вкус хлеба, заедая одними окороками. Впоследствии, проезжая эшелоном мимо Воронежа, он позвонит ей. Она в свою очередь сочувственно поинтересуется, — не надо ли чего? И тут, по словам Алексея Ивановича, Ваня «блеснул умом», — вместо того, чтобы заказать, ну, скажем ящик водки, — а это было для нее не проблема, сказал, что ничего не нужно. Впрочем, я забегаю вперед.

  Осенью 1999 года для них обоих настала черная полоса. Что-то с той охраной не срослось, и они сидели без работы дома. А тут война. И тоже отказы в военкомате, — поначалу тянули, по два месяца оформляли дела, направляли запросы куда-то. И вдруг все изменилось. Пошли массовые потери, и процедуру набора максимально упростили. Иван Васильевич попал в «пятнашку», — 15-й мотострелковый полк 2-й Таманской дивизии, которая штурмовала Черноречье, а Алексей Иванович в 423-й Ямпольский Кантимировской, которой брал «Промыслы», — Старопромысловский район.

  Ване повезло чуть больше, — ему удалось дослужить до конца полугодового контракта. Уволился он потом из Курчалойского района, где я его впоследствии даже застал. Что же касается Алексея Ивановича, то сразу же после штурма Грозного их полк вывели, то есть не дали ему как следует заработать. И это при том, что он хлебнул самый разгар уличных боев.

  По его словам, сверху им давали план, — взять в день по одному кварталу. Впереди шли «карандаши», то есть пехота, а сзади них, словно заградительные отряды, уже солдаты внутренних войск и прочие «менты», как их называл Алексей Иванович. В отместку им, за более выгодное и комфортное положение, Леха, по его словам, не мог заснуть, пока не разворачивал башню БМП и не делал несколько выстрелов над ними. Это давало свой эффект, — «ВоВаны» потом всю ночь стреляли куда-то в пустоту, что давало возможность хоть немного выспаться пехоте. Бои продолжались практически круглые сутки, едва затихая глубоко ночью, и возобновлялись заново примерно в пять утра. Это никем не регулировалось, просто все давали себе на пару часов забыться. И в таком темпе, не сменяясь больше месяца. На износ. Ночью, где-то рядом слышались голоса переговаривающихся между собою боевиков. Увидеть хотя бы одного живым в бою по настоящему ему удалось только раз, — однажды некто выбежал из укрытия и скрылся в ближайшем подъезде, куда Леху тут же пустил выстрел из гранатомета. Если верить информации, представленной в Википедии (гусары, молчать), то при штурме Грозного его полк потерял всего 27 человек. Однако, я более склонен доверять Алексею Ивановичу, утверждавшему, что с начального состава только его взвода в живых осталось только пятеро. Из этих пяти, — один механик-водитель БПМ, у которого подбили траки на входе в Грозный, и который больше месяца чинил то, на что хватило бы несколько часов. Все хотели жить. Просто не всем повезло. Из оставшихся в эту пятерку так же попал сам Алексей Иванович, которого называли «Бешеный Гран», и один молдаванин, помощник гранатометчика, который ходил с ним в паре.

  Худо было не только со сном, но и с едой. Как говорит Алексей Иванович, посылать продовольствие в зону боевых действий никто не рисковал. Начпроду приписывалась фраза, что если подобьют машину, то ему ее никто не возместит, а вот если послать солдат, то новых еще нарожают и пригонят с «дурных деревень». Когда приходило очередное пополнение, то все, что у них было с собой, тут же съедалось. В пустых домах тоже особо было не разжиться, — в основном попадалась мука и аджика. Ну и, конечно же, всех собак тогда в Грозном съели. От холода спасались, сжигая все, что горит. В основном мебель. В качестве самой комфортной печки он однажды использовал некий сейф, который топили красным деревом.

  Под конец штурма ему даже «посчастливилось» попасть в полевой госпиталь. Однажды на его глазах прямо посреди улицы ранило какого-то ОМОНовца. Поскольку это случилось днем, то он был практически обречен, — вряд ли кто-то решился прийти ему на помощь до наступления темноты. Тем не менее, Леха решился на такой поступок, и пополз к нему. Где-то на полпути взрывом обвалило забор, и его придавило грудой кирпичей. Там, в холодной февральской луже он и пролежал до самой ночи, пока его не вытащили.

  Воспоминания о госпитале у него перемешаны исключительно с матерной лексикой. Самый ласковый эпитет, которым он одаривал медсестер, был «бляди в белых халатах». Он настаивает на том, что они даже усыпляли бойцов, чтобы поменьше с ними возиться. Так или иначе, но рано или поздно он успел полаяться с одной пьяной медичкой, которая поставила его в известность, что не сможет сделать ему укол вечером, поскольку ее «пригласили в гости». В ответ он высказал ей в лицо все, что о ней думает. Разумеется, она пожаловалась, и его, с сорокоградусной температурой, стали выписывать. Дабы задержаться хоть на какое-то время, Алексей Иванович клал гранату под матрас и выдергивал чеку, — на какое-то время это сдерживало медиков, но исход был предрешен. На память об этом госпитале у него остался незалеченный хронический бронхит.

  Последние яркие впечатления о захваченном городе у него были про то, как всех их, в конце концов, все же накормили положенными сухпайками. То есть все-таки наладили од конец снабжение. И надо же, как только пехота наелась досыта и внезапно подобрела, на глаза им появилось нетрезвое начальство, до этого сидевшее в теплых кунгах, и отдававшее приказы по рации. Больше всего Лехе запомнился некий майор, увешанный орденами, который хвалился своими достижениями, главное тем, как их оценила Родина. Напомню, что медаль «За Отвагу», которую согласно путинским обещаниям должны были получить все участники штурма Грозного, ни он, ни Иван Васильевич так и не дождались.

  А между тем, его полк выводили. Проезжая мимо станции Лиски, кое-что из вооружения, которое никто не считал, он выбрасывал в окно, чтобы потом подобрать, — в хозяйстве сгодится. Рано или поздно, их эшелон вернулся в расположение, оставшееся оружие отправили на переплавку, а бойцов рассчитали, разорвав с ними контракты (впоследствии на этом основании от него отказывались в военкомате). По словам Алексея Ивановича, в последний день он разгуливал по Наро-Фоминску с  батоном колбасы в руках и напевал: «Когда в кармане три куска, то пропадает вся тоска». Выплатили ему где-то около сорока тысяч, - гигантская сумма по нашей местности, но все равно мало по сравнению с тем, что можно было заработать за полгода, служа где-нибудь в тихом и мирном Гудермесе, не пострадавшем ни в одну из двух войн.

  Одним словом, по возвращению домой Алексей Иванович был одержим только одной мыслью, — снова вернуться туда и заработать еще, пока еще платили боевые, — а слухи о том, что скоро их перестанут выплачивать уже ходили. Соответственно, он стал уговорить и меня составить ему компанию:

— Думай сам, ты уже один раз побывал в командировке на полгода. Что это такое ты знаешь. Да Вам там и не платили толком в Дагестане. А сейчас в Чечне можно подбить неплохие бабки.

  Так уж получилось, что дача отчима на Лушниковке, в которой я жил в начале 2000 года, находилась всего в паре кварталов от Лехиной квартиры. Жил он отдельно от матери, и я часто бывал у него в гостях той весной. Алексей Иванович очень экономно распорядился заработанными на войне деньгами. Немного прикупил бытовой техники, в основном аудио-видео, но не более того. По ресторанам не ходил, да и на одежду особо не тратился, предпочитая свой старый солдатский бушлат. Как правило, мы брали с ним или самогон у соседки, или баклажку жигулевского пива с воблой, и садились у него дома. Иногда брали с собою «мартышек», как их называл Алексей Иванович. Чаще всего это были две близняшки, две пепельные блондинки, кажется Таня и Наташа, — студентки местного медицинского училища.

  Единственная кассета, которую он купил к новому видеомагнитофону, содержала два фильма, — художественный фильм «Чистилище» Александра Невзорова и документальный «Прокляты и забыты» Станислава Говорухина. Эти два фильма он готов был смотреть бесконечно на повторе. Как-то они помогали ему забыться, и вернуться вновь туда. Невзоров станет его любимым режиссером, и когда он однажды, уже после тюрьмы, проведет себе интернет, то первым делом начнет искать на Ютубе его авторские передачи. Свою коллекцию аудиокассет он не стал пополнять, взяв только пару компакт-дисков. Слушал он в основном шансон, или иначе говоря, — блатные песни. Чего он совершенно терпеть не мог, — так это жанр так называемых «солдатских песен». По его словам, все они сводятся к тому, что поющему солдатику плохо, ему страшно, и он хочет к маме, — а посему они вызывали у него нескрываемое презрение.

  На память о своей первой командировке на Северный Кавказ он привез себе несколько памятных сувениров. Среди них был плакат с Джохаром Дудаевым и волком на фоне чеченского флага, который украшала цитата Лермонтова:
«И дики тех ущелий племена,
Им Бог — свобода, их закон — война».
  Как рассказывал сам Алексей Иванович, этот плакат хотел было порвать некий ура-патриот, но он не позволил ему это сделать, для убедительности набив последнему морду. Этим плакатом Леха очень дорожил, и даже повесил в зале на самом видном месте. Впоследствии, у него во время обыска его конфисковали местные рубоповцы, да так и не вернули. Кроме этого плаката, они также забрали боевой патрон с выгравированной надписью «Грозный-2000», который Алексей Иванович носил на шее вместо креста. Крещен он был еще в детстве в православии, но считает себя истинным сатанистом и поклонником Люцифера, — напрасно его чеченцы в тюрьме уговаривали принять Ислам, — даже перечитав два раза Коран, он так и не стал мусульманским неофитом. Завершая перечисление этих сувениров, стоит отметить гранату Ф-1, которую Леша распилил ножовкой и сделал из нее пепельницу, — она благополучно пережили все обыски и поныне хранятся у него, уже после возвращения из тюрьмы, как и  некая предвыборная открытка Мовлади Удугова.

  К новой командировке он готовился основательно. Предмет его гордости, — огромных размеров нож, по своему размеру превосходящий тот, что был у героя фильма «Данди по прозвищу Крокодил». Ему его изготовили по заказу на работающем вполсилы заводе «Агрегат». Толщина закаленного и отполированного до состояния зеркала лезвия достигала почти сантиметра, был сток для крови, а самое главное, — заточка на алмазе, которая позволяла даже бриться этим «ножичком». Иногда, Алексей Иванович проводил психологические эксперименты над близняшками, — заставлял их замереть, и водил по ним лезвием этого ножа. Что и говорить, эти блондинки в тот момент боялись даже вздохнуть.

  Впрочем, эти сестры-близняшки очень скоро нашли себе кого-то в другом районе города. Спустя пару недель одна из них в разговоре с Алексеем Ивановичем позволила себе дерзкие высказывания, вроде «да ты знаешь, кто я такая?» На что он тут же пообещал ей «передушить всех её сутенеров». И надо отметить, что это была отнюдь не пустая угроза. Как-то, пройдясь по вечернему городу, решили мы культурно отдохнуть в скверике, где сейчас установлен бюст Пушкину. Сидим, никого не трогаем, пьем пиво. И надо же было какому-то менту, судя по слобожанскому говору, явно из села, пройти мимо и сделать замечание. Леха добродушно послал его на три буквы и продолжил пить дальше. Милиционер поднес ко рту рацию с явным намерением вызвать подкрепление. Почему-то этот жест вызвал огромное раздражение у Алексея Ивановича, и ему пришлось вырвать у стража порядка прибор связи и разбить его об асфальт. Сидим, пьем дальше. После некоторой паузы, пришедший в сознание мент поднял крик. Издаваемые им звуки снова не понравился Алексею Ивановичу, и, дабы приглушить этот раздражающий шум, он начал душить за горло молодого и неопытного мента, явно искавшего приключения на свою задницу. Впрочем, по доброте своей, Леха не стал доводить начатого до конца, и, бросив хрипящего на асфальте неосторожного стража правопорядка, вернулся обратно на спинку лавочки напротив лежащего пострадавшего. Впрочем, пиво было допито, и мы не спеша покинули место преступления.

  Вскоре, к Лехиной радости, в город приехал погостить в отпуск друг его детства, — Перегар, с которым они часто в детстве занимались рукопашным боем. Он служил в Софринской бригаде внутренних войск, и надо же такому случиться, тоже брал Промыслы. От этой командировки у него остался сувенир, — черная кепка, которую украшал герб Ичкерии, — волк на фоне Луны. Снял он эту понравившуюся ему кепку у некого боевик, — сначала примерил её на себе, и только потом добил бывшего владельца ножом.

  Обменялись впечатлениями. Всё удивлялись, что находясь рядом, да так и не пересеклись там. Одно из самых ярких воспоминаний, которыми делился Перегар, — как однажды им пришлось несколько часов лежать на снегу, — даже подложил под пах приклад, дабы не отморозить причиндалы. Ну, или как солдаты его бригады, простые срочники, призванные из глухих деревень, поймали как-то не простого боевика, а негра. Это был первый чернокожий человек, которого им довелось увидеть в своей жизни. Его щупали, удивляясь повторяли вслух «как настоящий», и некоторые даже просили не убивать его сразу, а показать сначала пацанам из соседних рот. В том, как его линчевали потом, было даже не проявление расизма, а скорее детское любопытство, — всем было просто интересно, — как умрет негр, если его облить солярой и поджечь? Впрочем, вынужден сразу разочаровать читателя, что сам факт казни, как впрочем, и выдуманный мною сюжет о пойманном чернокожем арабе, — это всего лишь предмет моей авторской фантазии, — на самом деле внутренние войска и МВД не позволяли себе вольности в отношении военнопленных, если таковые вдруг и случались.

  Вместе с Перегаром мы часто ездили отдыхать на речку, где жарили шашлыки. И здесь надо отметить одну немаловажную деталь в характере Алексея Ивановича, не раз проявлявшуюся. Выросший в семье учителя и диспетчера, он был крайне экономен. Просто до фанатизма. Например, он категорически отказывался тратиться на шампура из магазина, предпочитая им обструганные веточки. Неслучайно, спустя несколько лет, уже после того, как он был выпущен их тюрьмы, когда я собирался к нему в гости, то единственный вопрос, который я ему задал, — не завел ли он, наконец, себе шампура, и не стоит ли их везти из Москвы. Судя по тому, что Леша замялся, я попал в точку:

— Да, есть у меня один из нержавейки, заточенный на алмазе. Постоянно с собой его ношу, — если что, то, мол, на шашлыки собираюсь.

  Одним словом, этот самый единственный «шампур» служил ему заточкой. Пришлось мне покупать набор в ближайшем магазине, чтобы подарить ему. Шашлыки мы с ним, после его освобождения готовили уже на промышленных шампурах, без этого привкуса оструганных веточек, но вот покупать уголь в магазине он категорически отказался, и делал все возможное, чтобы я и не успевал приобрести его по дороге.

  Кроме этого Алексей Иванович оставался крайне скромен и умерен в одежде. Кроме плаща и короткой дубленки, сохранившейся у него с его «брокерской» молодости, чаще всего на нем можно было увидеть все тот же старый армейский бушлат зимой или же камуфлированный китель летом. То же самое и с обувью, — кроссовкам он чаще предпочитал кирзовые сапоги или вообще галоши. Однажды один бывший донецкий бандит, у которого я как-то отдыхал в Архангельском на дне рождения, пожаловался мне, что де пацаны жалуются, что Леша ходит в тюрьме как оборванец какой-то, — в вечной драной майке. На что я его успокоил, — это у него имидж босяцкий такой, которого он строго придерживается. За все 14 лет моего знакомства с ним, у него поменялась только прическа. Да и то, это была ответная реакция на тюремный режим, — если раньше он всегда ходил коротко стриженный, то там назло всем отпустил длинные волосы и бороду.

  И напрасно охрана пыталась заставить его постричься. Однажды даже собрались они толпой, человек пятнадцать, и поставили его в известность, что сейчас будут приводить его прическу в порядок, так как начальство их уже достало на этот счет. Премии, дескать, из-за тебя лишают.

— Да не вопрос, — начинает рассуждать вслух Алексей Иванович, — Вас пятнадцать, я один, по-любому заломаете. Только давайте здраво посмотрим на вещи. Во-первых, для начала я двум-трем из Вас сломаю руки или ноги. Во-вторых, и мне достанется, и я гарантированно пойду на больничку. А значит, сниму побои и через прокурора добьюсь, чтобы нескольких из Вас уволили. А в-третьих, признайтесь, что ни у кого из Вас и так никакой премии нет, — давно уже лишали.

  Что и говорить, его доводы были признаны логическими и обоснованными. Прежде чем разойтись, тюремные стражи вздыхали промеж себя:

— И когда же тебя, Леша, отпустят уже? Достал ты тут всех уже.

  Освободили его, кстати, на 1 апреля, — такая вот шутка получилась. Эту его бороду я видел только на фото, — снимок был сделан в камере, где он позировал на фоне остальных коротко стриженных зеков. Освободившись, бороду он сбрил, но длинные волосы оставил, то связывая их в пучок, то просто ходил, отпустив их как у своего кумира Нестора Ивановича Махно.

  Ну, и раз уж я затронул тему описания характера Алексея Ивановича, то надо отметить, что, несмотря на кажущуюся простоту, человек он очень начитанный. Как и меня, его можно назвать выходцем из полуинтеллигентной семьи, — если у меня отец был врачом, а мать до выхода на пенсию была начальником цеха, то у него соответственно, отец был учителем физики, а мама в свое время работала диспетчером в автоколонне.

  Но не это главное, — он, как и я любит читать, просто, возможно, пока меньше книг прочел. И на это были свои причины, — пока я пять с половиной лет учился в Московском Университете, включая полгода на рабфаке, он в тоже самое время пять с половиной лет просидел в Воронежской тюрьме, включая полгода на предварительном следствии. Из того, что нам обоим нравится, пожалуй, стоит назвать творчество Виктора Пелевина, ну и, пожалуй, различного рода историческую литературу. Читал он и полностью Библию, и как уже я упоминал выше, — дважды Коран. Из отличного от меня, — он фанатеет от различного рода диссидентов, на которых его подсадил кто-то из сокамерников. Некоторых авторов, которых я ему посылал в застенки, я уже не помню. Ну, а, кроме того, в числе его кумиров числился Герцен и Чаадаев.

  С последним даже курьезная история одна вышла. Как-то Алексей Иванович позвонил мне из тюрьмы и попросил прислать ему «Философское письма» Чаадаева. То ли мне лень было дойти до книжного магазина, то ли я в то время был стеснен в средствах, и поэтому решил пойти, как мне показалось, пойти по наиболее простому пути, — взял и распечатал это произведение из интернета и отправил ему. Ну, а в тюрьме местное начальство вскрыло корреспонденцию, и для порядка решило почитать. Тут-то ими и была поднята паника. Читать они читают, внимательно по складам проговаривают, но смысл изложенного как-то в голове не откладывается. Вообще ускользает. Попробовал один, другой, — никому из воронежских вертухаев не удалось постичь, — о чем там этот самый Чаадаев написал. Все вроде складно, — буквы понятны, слова даже, — а вот о чем конкретно идет речь идет, — совершенно не ясно. А тут еще, как на грех, не книга в переплете, а некая распечатка. Подозрительно как-то. И закрались тут у них сомнения, что на самом деле, им в руки попал некий зашифрованный текст.

  Вызывают они Алексея Ивановича. Спрашивают:

— Про что здесь написано?

— Ну, так читайте же сами, — там всё по-русски.

Не верят. Перечитывают, а понять снова не могут, — не для тюремных стражей видать Алексей Чаадаев писал.

— Лучше признайся сам, — что здесь зашифровано?

  Ну, а Леха уже по стенке сползает от смеха, пополам его складывает от такого цирка. Ну, как еще им объяснить, что никакой поваренной книги анархиста там нет, а только записки русского мыслителя XIX века, непостижимые для разума надзирателей, у которых последняя прочитанная ими книга была в далеком детстве про Буратино, да и то не факт.

  Кстати, я где-то слушал такую байку, что в советское время заключенным запрещалось выдавать «Капитал» Карла Маркса. Вот солдатикам в роту, — пожалуйста, — рядом со всеми томами собрания сочинений Ленина, — все равно у них физически нет времени прочитать и толику стоящего на полках. Но только не заключенным. Более того, — во времена всех страшных запретов, советским зекам запросто разрешали выписывать даже иностранные эротические журналы. Но Боже упаси, Карла Маркса. А почему? Потому, что якобы некто, сидя в заключение 10 лет, не только прочитал от корки до корки «Капитал», но и внезапно для окружающих постиг смысл изложенного. Обернулось это тем, что этот якобы именно этот сиделец изобрел первый прототип финансовой пирамиды.

  Одним словом, Алексей Иванович разительным образом отличается от той среды, с которой он вынужден общаться. Неограненный бриллиант в своем роде. Я ему сколько раз предлагал задуматься о высшем образовании, но он все отшучивался. Тем не менее, по его словам, в тюрьме он был один из немногих специалистов, которые давали юридические советы местным сидельцам. Одним словом, соответствующие способности есть, есть желание саморазвиваться, но из своего круга вырваться он не может, а может просто не желает по тем или иным причинам, — возраст, семья, которую надо кормить итд.

  В качестве последнего штриха отмечу напоследок, что он также не любит всякого рода воинские праздники. Вот для меня 28 мая, — это повод встретиться с нормальными адекватными мужиками, коих мало попадалось мне в студенческой среде. А Алексей Иванович обходит все эти сборища, на которые массово стекаются парни с наколками черепов в беретах, — излюбленный почему-то сюжет (вот у нас с Лешей ни точки ни набито, — он даже в тюрьме не стал себе что-то там изображать, дабы не уподобляться). Как он выразился: «два года мыли полы в казарме, а потом еще и гордятся этим».

1 комментарий:

  1. Анонимный26 июня 2016 г., 19:47

    Дмитрий,передавайте привет от Мифодия Леше и Ване,они должны меня помнить.
    Служил с Лешей с января по декабрь 98го в 106-м,потом вместе работали в охране...

    ОтветитьУдалить