понедельник, 9 ноября 2015 г.

Мои "лихие 90-е"

  Людям свойственно помнить только самое светлое и радостное. И какие бы трудности нам не приходилось бы преодолевать, все это вскоре забывается, уступая место только позитивным воспоминаниям. Это явление особо отчетливо наблюдается на примере солдатских фото. Если Вы обращали внимание, то на всех фото солдаты улыбаются в объектив. И вовсе не важно, что при этом одежда у них в пыли, копоти и грязи. Все равно, как правило лица их светятся радостью, — ведь в этот момент они как бы передают привет своим родным и близким: «Мама, у меня всё замечательно, кормят нас хорошо, здесь почти не стреляют, и вообще, — скоро я вернусь домой». И вовсе не важно, что за минуту до этого этот же самый солдат в рваном засаленном камуфляже хмуро тянул чинарик, оставленный другом, материл начальство, сволочил поваров из хозвода, да сетовал, что замены нет и не предвидится. Все это останется за кадром. В объектив же попадут только сияющие радостью лица, да бодро машущие в приветствие руки. Или скажем такой жанр, как курортные фото. На них тоже улыбки радости и безмятежности: «Привет из Геленджика», «Ялта-1990», «Артек-1988». Только самые позитивные эмоции мы излучаем в объектив фотокамеры, тут же забывая об очередях за билетами, спекулянтах-перекупщиках, о тесноте и давке на пляже, о завышенных заоблачных ценах, не говоря уже о разбавленном в ларьке пиве.

Весна 1996 на дагестано-чеченской границе


  Одним словом, так уж сложилось, что все «фото на память» фиксируют не мгновения настоящей жизни, а некий идеальный образ, который мы, как актеры в кино, пытаемся изобразить, дабы донести именно в таком приукрашенном виде до своих родственников и знакомых. Вроде бы и эмоции искренние, и не статист вместо тебя снимался, а все равно, получился не слепок реальности, а некий желаемый, но практически всегда недостижимый образ.

  К чему я это? Где-то месяц или два назад по социальным сетях прокатился вирусный флешмоб, призывавший людей размещать на своих ресурсах свои оцифрованные фотографии из 90-х годов.

  Разумеется, цель этой акции вполне понятна, — таким образом была предпринята попытка отбелить в сознании масс исторический отрезок времени, связанный с правлением президента Ельцина. Не более того. Переломные 90-е годы, изломавшие судьбы миллионов бывших советских граждан, для всех, кто пережил их, давно уже остались в прошлом. Для всех, кто пережил.

  У тех же, кто благополучно дожил до наших дней, наверняка сохранились мгновения светлых воспоминаний. Особенно это касается тех, кто преуспел в 90-е, и теперь вспоминает о тех временах с теплой ностальгией и слабой надеждой на повторение банкета. Уверен, их зафиксированные с помощью объектива воспоминания окрасили бы любую, даже мрачную эпоху в самые нежные розовые тона.

  Как-то мне попалась на глаза подборка фотографий середины уже прошлого для нас XX века, на которой некие люди в непринужденной домашней обстановке позировали в камеру вместе с домашними любимцами и с детьми на фоне щедрого угощения, или же во время незатейливых настольных игр. Кто-то загорал, кто-то играл на музыкальных инструментах, - на гитаре или аккордеоне. И даже мелькающие военные кители у мужчин вряд ли подскажут зрителю, что перед нами сохранившаяся коллекция фото отдыхающих в санатории работников нацистского концлагеря. Все они на фото счастливы и улыбаются. Пожалуй, так же, как и семья покойного Бориса Николаевича, ныне пытающаяся представить «лихие 90-е» светлым временем надежд и свершений. Возможно, доживи бы работники нацистских лагерей смерти до наших дней, то тоже бы рисовали свою молодость в самых ярких и позитивных раскрасках: "Это были пламенные 40-е, мы зажигали как могли!"

  Тем не менее, у всех переживших то ушедшее от нас время, все равно останутся свои собственные и при этом совершенно разные представления о той эпохе, которые вряд ли сможет скорректировать даже самая изощренная пропаганда. Молодым еще можно сочинить красивую сказку про бандитскую романтику и "время возможностей", а мы вот, пожалуй, останемся при своем.

  Однако, оставим в стороне политику. Сегодня я хотел бы представить Вашему вниманию иллюстрированный рассказ о моих собственных "90-х", которые конечно же были "лихими", но вот никоем образом ни порой "надежд и свершений", и уж тем более, "возможностей". Нет. Для меня это десятилетие скорее стало временем, когда судьба замерла на месте, и вплоть до начала "нулевых" вообще отсутствовали всякие перспективы, хотя таковые бесспорно и имелись в конце 80-х.

  Для меня самое начало 90-х было ознаменовано последним звонком. Вот уж, действительно, пора надежд и свершений. В школе я побеждал на всех исторических викторинах, участвовал в районных олимпиадах, один раз даже на областной, в Воронеже, но, — по физике, а не по истории. Одним словом, выбирая своё будущее, я подал документы в приемную комиссию Исторического факультета Воронежского Государственного Университета им Ленинского комсомола. Однако, не смог набрать необходимый бал для поступления. Когда же приехал забирать документы, то выяснилось, что меня все же записали в студенты, но на заочное отделение. Так я стал студентом-заочником, параллельно с учебой устроившись  на местный Авторемзавод, или как его тогда называли "Острогожский МРЗ". Работал фрезеровщиком в инструментальном цеху. Помню еще, что один из станков, на котором мне довелось трудиться, имел на себе фирменный знак, — свастику, — то есть был трофейным, образца 1943 года. Тем не менее, работал он как часы.


  В Университете я успел сдать всего лишь только одну сессию, — осеннюю. Весной 1991 года вместо сессии меня ждала повестка, — первый курс я так и не смог закончить. Впоследствии, осенью 1991 года всех студентов-дневников Михаил Горбачев уволит из армии, невзирая на отслуженный ими срок, ну, на меня, заочника, да еще с незакрытым учебным годом, это не распространилось. Служил в войсках связи Московского округа ПВО до самого дембеля, то есть до весны 1993 года.


 Возвращение домой неожиданно обернулось страшным сном наяву.

  В Острогожске проблемы с работой начались еще в конце 80-х. Среди нескольких фабрик, в основной связанных переработкой продуктов сельского хозяйства,  изначально был всего лишь один механический завод, который, по сути, был филиалом ЗАЗ. И надо же, — именно в нашем городке в середине 80-х решили построить оборонный гигантский завод. Ради него на окраине даже успели возвести целый Северный микрорайон, куда переселили множество квалифицированных рабочих со всего Союза, — по всем параметрам это могло стать градообразующим предприятием.

  Однако, этот едва построенный гигант очень скоро стал работать с перебоями. Причина проста, — свернули программу производства Буранов, — российских Шатлов. Уже тогда устроиться куда-либо токарем, — специальность, которой меня научили на станках этого завода в рамках школьной практики на УПК, стало проблематичным. Впрочем, мне повезло, — как уже сказано выше, после школы я устроился на МРЗ в инструментальный цех, практически рядом с домом, правда, пришлось переучиться на фрезеровщика. Проработал здесь почти год, параллельно учась заочно в ВГУ на Историческом факультете, а уже весной 1991 был призван в армию. Начал службу я в 1991 году, и успел присягнуть на верность СССР, «коммунистической партии и советскому правительству», а уволился в 1993 году совсем в другую страну, которая и размером была меньше и называлась иначе.

  То, что я увидел летом 1993 года, назвать иначе как разрухой нельзя. Люди не видели месяцами зарплаты, и выживали только за счет огородов. Там, где раньше были клумбы с цветами, стали выращивать овощи. А самое главное, - в ближайших совхозах брали участки земли под огороды, где и проводили большую часть времени летом на прополке. Параллельно с этим стали разводить домашних животных везде, где только можно. У гаражей и сараев появились пристройки, где держали кур, гусей и даже свиней, - и это не в частном секторе, а в обычных городских дворах. Даже на балконах умудрялись скотину держать, — так было в нашем, небольшом районном центре. Москва же, когда я увольнялся со срочной службы, в то время превратилась в одну гигантскую барахолку, — несколько площадей стихийно превратились в места торговли, где люди с рук продавали свои вещи, дабы иметь возможность прокормиться. Именно такой мне запомнилась Россия весною 1993 года. Уезжая из столицы 1 мая, я не знал, что в этот день толпы пенсионеров с красными флагами пытались прорваться на Красную площадь сквозь оцепление солдат внутренних войск и ОМОНа.

  Впоследствии, картина гигантских барахолок в Москве того времени мелькнет разве что парой кадров в сериале «Горячев и другие», и, пожалуй, больше нигде. Тема голода 1992-1993 года не самая популярная у наших режиссеров и писателей. Про те времена принято снимать бандитские фильмы, а вот про то, как спасаясь от нужды, обладатели кандидатских степеней пошли на рынок торговать рыбой, вспоминать никому не хочется. Как же выживали в условиях обвала оборонного комплекса оказавшиеся невостребованными токаря и фрезеровщики, — тема, и вовсе обойденная у нас молчанием.

  Запорожский автозавод оказался в соседнем государстве, и Острогожский МРЗ, предоставленный отныне сам себе, остановился из-за отсутствия заказов. Я ушел туда, где зарплата была хотя бы регулярной, — в ближайшую воинскую часть. Это была автомобильная «учебка», вскоре оказавшаяся единственным на всю Россию центром, где готовили специалистов-водителей, и прежде всего на СуперМАЗы для РВСН, и которую недавно расформировали и передали вредительства ради какому-то зауральскому училищу, — возможно, этой стране больше не нужны водители для «Тополей». Впрочем, военным не привыкать, — при Горбачеве из Чехословакии в воронежские черноземы какой-то умник додумался перевести целую танковую дивизию. Чехи даже построили дома для офицеров, — вполне комфортные, правда, в которых холодно зимой. Только вот скажите, как такое воинское соединение может существовать без полигона? А где его взять, если вокруг плодороднейшие почвы? Вот и приходится им периодически грузиться в эшелоны с техникой, и совершать набеги в соседние области.

  В воинскую часть я собирался устроиться военнослужащим по контракту, но поначалу мне предложили отработать пару месяцев испытательного срока в качестве гражданского связиста. Однако, после того как я отработал это время, фактически заменяя во всем одну контрактницу, жену местного подполковника, даже не старающуюся вникнуть в специфику работы техника связи, в середине 1993 года вдруг пришла некая разнарядка сверху, — набор был прекращен. Ну, а работать за двоих, и при этом получать в два-три раза меньше, как-то не захотелось.

  Именно поэтому следующие два года я провел, работая то дежурным сушильщиком, то слесарем на родном кожевенном заводе, где однажды познакомились мои родители. Мама распределилась сюда после Богородского техникума, и отработала на этом предприятии более сорока лет, став начальником отделочного цеха. Сама она родом с Ольховатки, — там осталась могила моего деда, который еще с 1941 года бомбил Берлин. Там же, на котовском кладбище лежат мои прабабка с прадедом, — если верить двоюродному брату, который долго время жил с бабушкой, то ее родные мать и отец были комиссаром и командиром красного полка, расстрелянные в гражданскую войну белыми. Что же касается отца, то он тоже после увольнения из армии поначалу тоже работал на кожзаводе слесарем, но впоследствии, в тридцать лет поступил в медицинский институт, и, окончив его, стал зубным врачом. А это всегда хлеб с маслом, да еще и с икоркою, — один его коллега его еще в советские годы покупал дачу в Крыму за сто тысяч, когда автомобиль ВАЗ семь-восемь от силы стоял.

  Однако, что-то там в небесной канцелярии не срослось в планах относительно меня, и легенду пришлось менять на ходу. Уже не принц на белом папином Мерседесе, а бездомный солдат-наемник, который в поте лица будет своим лбом все себе пробивать с нуля. Как-то гороскоп в отношении себя составил. При всех раскладах, — рыцарь, лишенный наследства. Так и вышло. Ни отца, ни матери, ни дедова квартира потом так и не досталась. На «боевые» сам себе жилье приобрел. Впрочем, это случится уже после окончания «лихих 90-х».

  Первое детское впечатление, момент с которого я себя помню, — вломились в дом серые люди в фуражках с красными околышами и арестовали отца. Второй по счету кадр из детства, — отчим бодрячком входит с чемоданчиком. Ну, а дальше можно не продолжать.

  Хотя нет, чего там. Как-то, много лет спустя, хирург один, друг отцовский закадычный по мединституту, осматривал меня на комиссии призывной. Как не крути, — плоскостопие, — я с ним четыре раза призывался, — потом на всех марш-бросках в «учебке» кровавые мозоли посреди стопы были. Поглядел он, — ерунда, говорит. Иди, послужи. Жизнь узнаешь. «Того не надобно; пусть в армии послужит. Изрядно сказано! пускай его потужит» (С).

 Судьба. С ней не поспоришь.

  Одним словом, 1993-1995 годы я провел на родном кожевенном заводе, где бывал с детства, и запах которого стал мне родным и близким. Перспектив у меня не было никаких. Вообще. Где-то в другой жизни осталась успешная учеба в школе, где я побеждал на всех олимпиадах, кроме русского языка и литературы. Участвовал и в районных отборочных соревнованиях, а один раз даже попал на областные. Правда, по физике, — лучше всего я владел историей, но, поскольку на районных олимпиадах её судили учителя из соседней 4-й школы, то и традиционно побеждали именно их ученики. Таким образом, впервые самостоятельно я приехал в столицу Черноземья именно для участия на областной олимпиаде по физике. Воронеж конца 80-х, сияющий разноцветными огнями гирлянд, мне ужасно понравился, и захотелось однажды вернуться сюда еще раз. Кто же наперед мог знать, что поселиться здесь меня заставит нужда в середине 90-х годов?


  Впрочем, не только она. В начале 1995 года внезапно появился некий личный стимул, который еще долго в последующие годы будет заставлять меня добиться повышения своего социального статуса. «Cherchez la femme», как говорится. Внезапно стать не просто контрактником, а «куском», или по-другому «прапором», стало в моих глазах весьма престижным и перспективным делом, — и все исключительно для того, чтобы подняться в глазах одной местной барышни. Однако, в родном городе, несмотря на наличие двух воинских частей, осуществить мечту устроиться по контракту и стать хотя бы «сверчком», было уже проблематичным.


  Работая на кожевенном заводе, я «шабашил» с малярами, но со временем, появилась подработка и в цеху, где организовали небольшую мастерскую по производству готовой продукции, — ремней, чехлов для ружей, собачьих ошейников, уздечек для лошадей местным колхозникам, и прочее.  Вошел в бригаду к этим мастерам, овладел ремеслом шорника, стал откладывать копейку. И вот однажды, накопил просто гигантскую для себя в то время сумму, равную ста долларам. Только вот, в то время, обменять их в нашем городке было затруднительно. А тут инфляция на дворе, народ от нее спасался, покупая валюту. Вот и решил я, ради этого обмена совершить поездку в Воронеж.


  Деталей уже не помню, но попалась мне тогда на глаза некая местная газета с объявлением. Осуществляется набор на службу по контракту. Задумался. Как ни крути, несмотря на другой город, служба эта в то время была престижная, да и платили неплохо, — больше, чем у меня выходило со всеми подработками. Решил обратиться по адресу. Однако, что-то там с этим не сложилось. Развернулся и пошел восвояси. Внезапно, кто-то окликнул:

— Здорово, куда чешешь?

  Оборачиваюсь, — о, да это же Витек, одноклассник мой. По форме, с лейтенантскими погонами, и в зеленой фуражке.

— Здорово, коль не шутишь. Ты же вроде лётное училище только что окончил?
— Ну, да. Распределили в вертолетное соединение пограничное, а потом в отряд перевели.
— Какой еще отряд?

  Слово за слово, выясняется, что буквально за углом находится КПП выведенного из Таллинна 106 погранотряда особого назначения, куда в то время брали всех подряд, — там как раз намечалась командировка на Северный Кавказ. То есть существовала возможность стать контрактником, о чем я давно мечтал. Среди минусов, — наем жилья в другом городе, ну а в качестве плюса, — во время предстоящей командировки можно серьезно подзаработать.


  Собственно, я ничего не терял. У меня был то ли выходной, то ли отгул, а за спрос денег не берут. К тому же, эта часть находилась на полпути к автостанции, откуда я уже было собирался уезжать. Подошел к воротам, а там оживление. Ввиду массового наплыва желающих и скорой командировки, дела оформляли прямо на КПП. Поинтересовался, — возьмут ли с области, на что мне махнули рукой, — половина собравшихся соискателей были с такими же проблемами. Только сразу предупредили, — где я буду жить, — это мои личное дело, но на такую зарплату вполне можно было снять если не квартиру, то комнату, благо платили регулярно, в отличие от армейских частей, или, как их еще называли, «шуруповских». Одним словом, я занял место в очереди, и задержался в этом отряде на три года.


***

  Первый контракт мало мне что дал, кроме житейского и даже немного боевого опыта. Ни на жилье еще не удалось заработать, ни льгот для продолжения образования не получил, — все таки мы стояли на административной дагестано-чеченской границе, а не в самой Чечне.


  Мне еще повезло, и спустя три года службы мне удалось уволиться с приличной статьей, — по окончанию срока контракта. Продлевать никто не собирался, так как наш пограничный отряд расформировывали по приказу сверху. Кому-то повезло меньше, — увольняли по любому поводу за малейшие залеты, — за запах спиртного, за опоздание, — то есть за те прегрешения, на которые раньше смотрели сквозь пальцы. Уволиться «по сокращению штатов» не светило никому, — слишком накладно для государства. Так или иначе, я лишался работы, кормившей меня три года, и вынужден был возвращаться из Воронежа в свой родной город, где трудоустроиться в конце 90-х было практически невозможно.


  В последние два месяца службы в этом погранотряде летом 1998 года мне выпало что-то вроде «дембельского аккорда», — направили ремонтировать храм Пророка Самуила в Воронеже, что недалеко от вокзала. Чем эта работа была приятна, — туда можно было приходить сразу же, минуя построения в части. Опять-таки, кормили на квартире у местных служек, а главное, — где-то после обеда мы уже были свободны. Помахал кувалдой, помылся в душе спорткомплекса, что рядом, и, — по своим делам.

  Именно там, на этой стройке я впервые и познакомился с Алексеем Ивановичем, с которым потом дважды будем призываться вместе в Чечню. Кстати, этот храм находится как раз рядом с той тюрьмой, где он впоследствии просидит в заключение пять лет.

***

  Все хорошее рано или поздно кончается, завершался и мой контракт. Рассчитать меня в отпуск с последующим увольнением должны были как раз перед 17 августа 1998 года. Однако, внезапно к нам с плановой проверкой собирался нанести визит сам директор ФПС Бордюжа. Ради него у меня перед носом закрылось окно кассы в пятницу 14 августа, — объяснили, что им следует подготовиться к визиту высокого гостя, и поэтому просили прийти только в понедельник после обеда. Ну, а 17 августа, когда я пришел за расчетом и должен был получить довольно крупную сумму, — примерно на тысячу долларов по пятничному курсу, внезапно случился дефолт, и я получил впятеро подешевевшие деньги.

***

  Время между первой и второй чеченской войной я так же провел в своем родном городке. Все шло своим чередом. Я работал по сменам на все том же кожевенном заводе, но уже газооператором, — выучился на эту специальность на бирже труда. Все свободное время уделял чтению книг, — в то время я был записан сразу в четырех библиотеках Воронежской области. Во-первых, абонемент в центре города, во-вторых, Новосотенский филиал в поселке Газопровод, где я жил на квартире первые полгода. Не помню уже что именно, но какую-то книгу я не смог найти у себя в районе. И тогда я отправился на электричках в Воронеж и записался в Никитинку. Свободное время между сменами позволяло мне уезжать туда утром, и возвращаться вечером. Так же на электричках. А чтобы не скучать во время пересадки в Лисках, я записался и в их районную библиотеку, которая находилась неподалеку от вокзала.

***

  Несмотря на то, что я много читал еще в детстве, не только просиживая выходные в читальном зале районной библиотеки, но и беря по несколько книг в неделю на абонемент, тем не менее, с предметом литература и официальной школьной программой у меня в свое время было напряженно. А уж с русским и французским языком вовсе было туго, — как мне потом объяснили, — у меня врожденная неграмотность. Именно поэтому, я и не участвовал никогда в школьных олимпиадах по этим предметам. Тем не менее, уже тогда мне удавалось написать тексты, которые нравились преподавателям. Ну, а после школы, мои графоманские способности раскрылись во всей красе в таком эпическом жанре, как объяснительные в армии. Офицеры восхищались моим умением выходить из самой сложной ситуации, и полностью игнорируя улики, выставлять любое дело таким образом, что-де ни за грош докопались до образцового по сути солдата. Опять-таки, с восхищением показывали эти мои объяснительные в других ротах, — до сих пор удивляюсь, как в армии на меня не повесили ведение стенгазет.

***

  Новая чеченская война, или вторая компания, как ее назвали в военкоматах, оказалось для многих неожиданным. Вообще, это был год крайнего обострения реваншистских настроений в обществе. Престиж страны падал на глазах, и дело было не только в бессилии в решении Югославского вопроса, который многие почему-то воспринимали, как имевший непосредственное отношение к нашей стране. Еще совсем недавно народные избранники ратифицировали мирный договор с Украиной, по которому страна потеряла все права на Севастополь. Попытка вернуть хотя бы этот город, если не весь Крымский полуостров, предпринималась депутатами Верховного Совета в 1992 году. Однако в ООН им напомнили, что еще в 1990 году, во время существования Советского Союза между парламентами РСФСР и Украины был заключен договор, который предусматривал соблюдение территориальной целостности и отказ от пересмотра границ на 10 лет. Очевидно, депутаты уже не помнили, за что сами голосовали пару лет назад, и стали раздувать компанию в патриотической прессе за возвращение этих территорий. В 2000 году истекал срок действия этого договора, и вопрос о статусе Севастополя мог быть снова поднят. Однако, неожиданно для всех в 1997 году, президент Ельцин подписал новый договор, изначально противоречащий Конституции Украины, по которому снимались все территориальные претензии. Более того, ему удалось провести эти соглашения через обе палаты парламента. На это согласилась даже коммунистическая фракция, — ее члены были преисполнены решимости «сохранить Селезнева на посту спикера».

  Кроме того, приближалась дата разрешения чеченского вопроса согласно договоренностям, достигнутым в Хасавьюрте между Александром Лебедем и Асланом Масхадовым. Окончание первой компании в 1996 году многими воспринималось как поражение, и подобные настроения только подогревались национал-патриотическими силами. Название города, где были подписаны эти соглашения, стало для них синонимом предательства. Политики в Москве не навоевались, и жаждали новой крови, которая рано или поздно должна была пролиться. Вторая чеченская война была неизбежной, потому, что цели, поставленные перед первой, не были осуществлены.

***

  Для нас же с Вами важно другое, — летом 1999 года как никогда были сильны реваншистские настроения. Патриотический угар вследствие всех этих неудач России на политической арене зашкаливал и требовал выхода. Все устали от пьяных выходок впадающего в старческий маразм президента Ельцина, от этой чехарды с премьерами, закончившейся назначением явно безвольного Степашина с его фразой «Хватит, навоевались».

  Все эти настроения в обществе выразились в ожидание того, кто же сможет изменить всю эту ситуацию в лучшую сторону. Кто подарит хоть одну победу в чреде этих постоянных неудач? Народ морально уже был готов согласиться на любого кота в мешке, на любую кандидатуру, которая сменила бы на следующих президентских выборах в 2000 году престарелого Гинденбурга. Лишь бы он был моложе Ельцина и Примакова, лишь бы он поднял престиж России, лишь бы не был таким тщедушным и безвольным как Степашин, лишь бы он принес хоть одну, но победу.

  Именно в таких условиях с экранов телевидения в августе 1999 года пришли известия о начале войне в Дагестане Шамилем Басаевым. Это был откровенный плевок в лицо. Чаша народного терпения была переполнена и требовала немедленного выхода. Кремлю оставалось только удачно использовать сложившуюся ситуацию перед лицом неминуемой через полгода начала новой президентской компании.

***

  Одним словом, неудивительно, что виды Ботлиха, которые транслировались по телевидению в конце лета 1999 года, вызывали во мне ностальгию. К тому же, появилась информация, что тем, кто будет воевать в Дагестане (о Чечне тогда еще речи даже не шло), тем будут выплачивать неплохие деньги. Да и срок контракта туда щадящий, — всего лишь полгода. Однако, прежде чем созрело решение попытать счастья еще раз, прошло немало времени.

  С одной стороны, мне снова терять мне было нечего, — после моего увольнения из погранотряда прошел уже год, и надо отметить, что этот год я выживал, а не жил. Заработная плата на кожевенном заводе за этот год выросла всего лишь с 400 до 800 рублей в месяц.

  Однако, осенью 1999 года я так и не смог подписать контракт для прохождения военной службы в Чечне, который впоследствии подарит мне судьбоносную справку о боевых, и которая, в свою очередь, в свою очередь, распахнет передо мною двери Университета для поступления вне конкурса. Проклятые 90-е свинцовым грузом на ногах не давали шагнуть вперед, по прежнему удерживая на месте. Первый раз я обратился в военкомат направить меня в район боевых действий осенью 1999 года. Однако, набор тогда шел вялый, от меня просто отмахнулись. Как потом выяснилось, не одному мне отказали, — просто потребности в пушечном мясе в начале войны были еще весьма ограниченные. И уже только весною 2000 года, передо мною открылась эта, возможно не самая легкая дверь, ведущая наверх, — но это уже случится после окончания злополучной эпохи 90-х.

***

  Ну, а закончились для меня эти "90-е", как и положено, 31 декабря 1999 года. Помню, что в тот день решил сходить в баню, попариться и смыть с себя грехи прошлого тысячелетия. Примерно в обед здесь же меня и застал врасплох слух о том, что Ельцин уходит.  Мало кто тогда верил в это. Наиболее предприимчивые стали даже спорить на водку. Заходит кто-то в баню, — а ему с порога:

— Спорим на пол-литра, что Ельцин ушел?
— Да ладно!

  Но как только разбивали руки, как всё вокруг начинали хором скандировать, дабы очередной только что проигравший бежал в магазин за бутылкой. Так вот, под журчание водки, под радостные вопли "наконец-то избавились от Упыря!", и уходила для меня в прошлое мрачная эпоха 90-х.

  Всего Вам доброго:


Комментариев нет:

Отправить комментарий